Случайный фильм дня — «Фрэнсис» (1982), биографическая драма Грейма Клиффорда о голливудской актрисе Фрэнсис Фармер: звезда 1936 года, разбитая карьера, психиатрическая больница, ранняя смерть. Джессика Лэнг сыграла главную роль и получила за неё номинацию на «Оскар»; Ким Стэнли, игравшая её мать, — вторую. Тот вечер обе закончили без награды за «Фрэнсис»: Лэнг увезла статуэтку за роль второго плана в «Тутси», а Стэнли в той же категории проиграла — ей же.
Зацепило меня другое: чем фильм заканчивается. В финале Фармер кладут на стол и через глазницу вгоняют ей в мозг инструмент, похожий на шило: лоботомия. Сцена поставлена как развязка всей картины — именно она объясняет, почему героиня вышла из больницы сломанной и почему дальше у неё доживание вместо жизни. Проблема в том, что документального подтверждения у этой сцены нет. Её придумал журналист, написавший книгу, по которой фильм якобы не снимали, — и придумал сознательно.
Отсюда вопрос, который я и потащил дальше: что остаётся от биографии человека, если её ключевой эпизод — авторская догадка, а сам человек не оставил ни одной собственной записи о том, что с ним было?
Фрэнсис Елена Фармер родилась 19 сентября 1913 года в Сиэтле, в семье, где родители разошлись, когда ей было четыре. Мать, Кора Лилиан, работала диетологом и держала пансион, отец, Эрнест, был юристом; детей перебрасывали между родственниками и городами. В школе Фармер дружила с учительницей английского Белль Маккензи, и та отправила её классное сочинение под названием «God Dies» на общенациональный конкурс. Сочинение получило первую премию в сто долларов, а консервативные сиэтлские газеты и церковные круги устроили из этого скандал: школьница объявила, что Бога нет.
В 1935-м, уже студенткой театрального отделения Вашингтонского университета, она выиграла поездку в Советский Союз — конкурс проводила коммунистическая газета «The Voice of Action». Мать пришла в ужас, пошла в газеты, и история «юной звезды, уезжающей под крылом компартии» разошлась по всем телеграфным агентствам страны. Фармер всё равно поехала, посмотрела Москву, Ленинград и колхозы, а вернувшись, подписала контракт с Paramount в день своего двадцатидвухлетия.
Дальше всё шло быстро. В 1936-м — «Rhythm on the Range» с Бингом Кросби, затем «Come and Get It» Сэмюэла Голдвина, где она играла и мать, и дочь, и где её сравнивали с Гретой Гарбо. В 1937-м она уехала в Нью-Йорк играть в «Golden Boy» Одетса — 248 спектаклей, — ради этого отказавшись от роли в «Beau Geste», которая досталась Сьюзан Хейворд и сделала ту звездой. Paramount придумала ей бренд «звезда, которая не поехала в Голливуд»: она ходила в твидовых юбках, не давала интервью о личной жизни и однажды, чтобы отвязаться от требований выглядеть гламурнее, купила в костюмерной студии плащ, который до неё носила Марлен Дитрих.
Параллельно она вела левую политическую деятельность: комитеты помощи бастующим, сбор средств для испанских республиканцев, поддержка коммунистических изданий. В её деле ФБР, датированном 18 апреля 1941 года, тринадцать эпизодов связей с такими организациями, а куратор отделения называет её «очень активным и убеждённым членом коммунистической партии в Голливуде». Сама она публично говорила другое: «Я не коммунистка». Это расхождение потом всплывёт — и будет стоить ей очень дорого.
19 октября 1942 года патруль Санта-Моники остановил её за дальний свет в зоне затемнения: шла война, западное побережье жило в режиме светомаскировки. Полицейские решили, что она пьяна, она нагрубила, её продержали ночь в участке, оштрафовали на 500 долларов и лишили прав. Через три месяца она не доплатила остаток штрафа, и ордер на арест уже лежал в суде — как раз когда в студию явилась парикмахерша с заявлением, что Фармер ударила её по лицу и выбила челюсть.
13 января 1943 года она ушла со съёмочной площадки и свалилась в номере отеля. Полиция приехала её забирать, и она не сдалась: её вытаскивали из вестибюля, кричащую и брыкающуюся. Наутро в суде она швырнула в судью чернильницу и на вопрос о выпивке ответила, что добавляет спиртное в молоко и кофе, а ещё регулярно принимает бензедрин. Судья дал ей 180 суток; когда её уводили из зала, она успела крикнуть: «Вы когда-нибудь чувствовали, как разбивается сердце?»
Дальше — психиатрия. Через родственницу-заместителя шерифа её перевели в психиатрическое отделение городской больницы Лос-Анджелеса, где поставили диагноз «маниакально-депрессивный психоз, вероятно, предвестник явной dementia praecox» — так тогда называли шизофрению. Потом был санаторий Kimball в Сан-Фернандо, инсулиновая шоковая терапия (пациенту вводили лошадиную дозу инсулина, чтобы вызвать кому и судороги) и диагноз «параноидная шизофрения».
Мать добилась опекунства и вывезла дочь в Сиэтл. В марте 1944 года суд округа Кинг на основании показаний двух психиатров признал Фрэнсис невменяемой и отправил в Western State Hospital в Стилакуме — государственную больницу для душевнобольных в тридцати пяти милях от города.
Через три месяца электрошоковой терапии врачи объявили, что она «полностью излечена», и вернули её матери. Один из психиатров, подписывавших заключение, даже выступил с речью о победе санитарного просвещения штата. Через год она снова оказалась в больнице, ещё через год вышла по поручительству, а в конце 1946-го вернулась туда третий раз — уже с формулировкой «рецидивист», без пересмотра дела, прямо в старый барак для хроников. Оттуда она не выходила до марта 1950 года.
Western State в сороковые — это 2 736 пациентов при вместимости на пятьсот меньше. В штате пятнадцать дипломированных медсестёр и двадцать три студентки; по нормам Национального комитета психической гигиены их должно было быть сто семь. Врачей — четырнадцать при минимуме в двадцать. Пациентов укладывали спать в четыре часа дня и держали в постели двенадцать часов. В марте 1947 года пожар уничтожил часть корпусов вместе с пациентами.
В феврале 1949-го репортёрша Lucille Cohen вынесла на первую полосу Seattle Post-Intelligencer разоблачение: больные спят в неотапливаемых дворах под брезентом, койки стоят вплотную, персонал живёт в подвале с проваливающимися полами. Суперинтендант Уильям Келлер на это отвечал, что на ремонт нужно восемь миллионов, которых легислатура не даст, и добавлял: «Людям, похоже, интереснее, насколько дёшево можно содержать душевнобольных, чем насколько хорошо».
На таком фоне хирургия, обещавшая выписать пациента домой, выглядела решением. Уолтер Фримен, невролог без хирургической подготовки, довёл до конвейера трансорбитальную лоботомию: инструмент вроде шила под веко, против верхней стенки глазницы, удар молотком, поворот — и связи между лобными долями и таламусом разорваны. Ни наркоза, ни операционной, ни нейрохирурга не требовалось: вместо анестезии — электрошок, вместо скальпеля — молоток, а сама процедура шла как прививка.
Девиз Фримена звучал ровно как отчётность: «лоботомия возвращает их домой». За четыре десятилетия он провёл, по разным оценкам, до четырёх тысяч операций, две с половиной тысячи — «шилом»; в 1967 году после смерти пациентки от кровоизлияния его лишили права оперировать.
В Western State он демонстрировал метод трижды: 19 августа 1947 года на тринадцати пациентах, 15 октября 1948-го и 7 июля 1949-го. С последнего визита осталась фотография, которую потом воспроизводили все учебники по истории психиатрии: Фримен с инструментом в руке стоит над женщиной, лежащей без сознания. По архивным данным, с июля 1942-го по июнь 1953 года в Western State провели 252 префронтальные и трансорбитальные лоботомии.
В январе 1974 года Seattle Post-Intelligencer напечатала большой материал «The Dark Odyssey of Frances Farmer» — разбор вышедшей двумя годами раньше «автобиографии» актрисы и требование ответить на описанные там зверства. Автором был молодой редакционный писатель Уильям Арнольд, который за два года до того посмотрел в местном кинотеатре «Come and Get It» и заинтересовался, почему никогда не слышал о её звезде. В газетном архиве он нашёл целую папку: вырезки за сорок лет, письма матери в редакцию, копию судебного решения о её невменяемости.
Отклики принесли ему двух собеседниц с противоположными версиями. Сестра Фармер, Эдит, настаивала, что никакого насилия в больнице не было. Учительница Белль Маккензи советовала копать в сторону политики: Маккарти, левое прошлое, месть. Арнольд копал четыре года, меняя работы. Однажды ему позвонили и назвали имя — Уолтер Фримен. Имени он тогда не знал.
Он нашёл в этом сюжете идеальную дыру: Эдит рассказывала, что в конце 1948-го Келлер позвонил семье и сказал, что случай безнадёжен и надо бы лоботомировать, мать устроила скандал, врачи отступили, — а через несколько месяцев Фармер выписали как излеченную. Между «безнадёжна» и «полностью здорова» лежало слишком мало времени. Арнольд искал запись об операции и не нашёл ни записи, ни свидетеля. Тогда он сделал ход, который впоследствии стоил ему репутации: написал книгу как детектив от первого лица, где лоботомия остаётся возможностью, которую рассказчик не может ни доказать, ни исключить.
«Shadowland» вышла в июне 1978-го, шесть допечаток в первый месяц, первые места в списках нон-фикшена. Через четыре года Universal выпустила «Фрэнсис» — с той же развязкой, которой до книги не существовало ни в одном источнике. Продюсером был Мел Брукс (без упоминания в титрах), авторы сценария утверждали, что всё это их собственное исследование. Арнольд и купивший права на книгу продюсер «Изгоняющего дьявола» подали в суд.
Процесс разбирался в федеральном суде Лос-Анджелеса летом 1983 года и стал одним из самых обсуждаемых в шоу-бизнесе: сторона истцов настаивала, что книга — «фикционализированное» произведение и потому ей нужна защита, положенная художественной литературе.
Судья Малколм Лукас оставил защиту без изменений и в решении прошёлся как раз по этой позиции: книга подавалась публике как нон-фикшен, все рекламные материалы и рецензии трактовали её как правдивый рассказ, а истцы до процесса нигде не намекали на фикцию, — и отдельно: «материалы процесса показали, что части книги были выдуманы Арнольдом из целого куска».
Занятно другое. В суде студия доказывала, что лоботомия — исторический факт, находящийся в общественном достоянии, и приводила собственные доказательства того, что операция действительно была. Вне суда те же люди настаивали, что книга вообще не была источником фильма. Оба тезиса защищали одну и ту же сторону, но жить вместе они могут только по очереди.
Дальше сюжет ушёл в культуру. Курт Кобейн, прочитавший «Shadowland» в школе и перечитывавший её годами, написал для «In Utero» песню «Frances Farmer Will Have Her Revenge on Seattle». Французская певица Милен Готье взяла псевдоним Милен Фармер в её честь. А организация, созданная сайентологами для борьбы с психиатрией, годами использовала Фармер как главный плакатный пример ужасов психиатрии — в благодарностях Арнольда она, что характерно, упомянута.
Самый серьёзный контраргумент появился позже и с другой стороны. Музыкант и историк Джеффри Кауффман первым получил доступ к медицинским и судебным документам Фармер и опубликовал разбор под названием «Shedding Light on Shadowland». Его доводы построены как сверка списков.
Western State сохранила всё, что касалось визитов Фримена: переписку с суперинтендантом Келлером, отчёты, снимки, газетные заметки. По этим документам Фримен оперировал там 19 августа 1947-го, 15 октября 1948-го и 7 июля 1949-го; есть поимённые списки прооперированных — и Фармер ни в одном из них нет. Более того, Кауффман утверждает: за всё время в Western State её не оперировали вообще ни по какому поводу.
Чарльз Джонс, психиатр, обучавшийся методу и ассистировавший Фримену, в 1987 году письменно подтвердил то же самое в медицинскую ассоциацию округа Кинг — и добавил, что уже говорил это Арнольду, когда тот собирал материал. Медсёстры лоботомийного отделения в 1983-м сказали газете то же самое: «Я работала со всеми пациентами после лоботомии, и Фрэнсис Фармер в это отделение не попадала».
И ещё один довод, который мне кажется самым сильным. Фримен вёл записи с маниакальной аккуратностью и обожал публичность: он ездил по стране, оперировал бесплатно, приглашал прессу и фотографов, собирал истории болезней как маркетинговый материал. В его архивах — и опубликованных книгах, и частных бумагах — имя Фармер не встречается ни разу.
Человек, который не мог не похвастаться лоботомией Розмари Кеннеди, молчал бы о голливудской звезде, вернувшейся к работе? Плюс формальная деталь: Фримен считал метод пригодным для случаев длительностью меньше года, а к 1947-му у Фармер за плечами было больше четырёх лет манифестирующего психоза.
Семья тоже была против. Опекуншей Фармер с 1943-го по 1951 год была её мать, и родные утверждали, что лоботомию предлагали, а они отказались, причём отец-юрист угрожал судом, если начнут применять хоть какое-то лечение без их согласия.
Остаётся объяснить то, с чего начал Арнольд: почему «безнадёжную» пациентку через несколько месяцев выписали как излеченную. Ответ нашёлся в самой скучной части архива. В конце 1949-го Лилиан перенесла инсульт, здоровье отца ухудшалось, старшие дети были заняты собой. В середине марта 1950 года Эрнест написал в Western State письмо с просьбой вернуть дочь домой: она нужна как сиделка. Через неделю просьбу удовлетворили. Чуда не было — была переписка двух пожилых людей, которым понадобилась помощь.
И всё-таки у Арнольда есть свой козырь. Пять бывших сотрудников больницы вспоминали, что видели Фармер рядом с Фрименом или его учениками, трое — что Фримен оставался с ней в процедурной наедине. Сын Фримена на процессе заявил, что отец говорил ему о проведённой операции. В интервью 2017 года Арнольд держался прежней линии: в книге ничего из жизни Фармер не выдумано, а лоботомия за тридцать лет стала казаться ему более вероятной, чем менее. И там же произнёс фразу, которая для меня и есть вся эта история: он сознательно оставил пять процентов сомнения, потому что счёл, что сомнение поможет рассказу, а не повредит.
Отдельная линия, без которой ничего не понять. Фармер начинала автобиографию трижды и ни разу не закончила сама. Третью попытку она затеяла в 1968-м, получила аванс 3 500 долларов от издательства Putnam's и взяла в помощь нью-йоркскую актрису и писательницу Лоис Кибби. Кибби приезжала, записывала её рассказы на магнитофон и увозила плёнки в Нью-Йорк расшифровывать. Работа шла тяжело: Фармер помнила целые годы своей жизни клочьями, а соседка и подруга Джин Рэтклифф, в чьём доме всё происходило, с Кибби не поладила. Кибби ушла из проекта.
Фармер умерла от рака пищевода 1 августа 1970 года. Книга «Will There Really Be a Morning?» вышла через два года, и вопрос о том, кто её написал, до сих пор открыт. Кибби настаивала: содержательная основа — её интервью и плёнки. Редактор в Putnam's был уверен, что весь текст написала Рэтклифф. Сама Рэтклифф говорила, что ей принадлежит только последняя глава, о смерти Фармер.
Мэтт Эванс в своём разборе для The Morning News описал этот текст как запись трёх женщин, говорящих от первого лица «я — Фрэнсис Фармер»: самой Фармер, умевшей писать, актрисы Кибби, умевшей имитировать, и громкой, грубоватой Рэтклифф. Тон книги скачет от слезливого к сухому, от комичного к жуткому — как и положено тексту, собранному из разных рук. И вот что важно: именно эта книга, где перемешаны голоса трёх авторов, служила и уликой для одних, и доказательством подделки для других.
Первоисточники при этом исчезли. В архиве Кибби в Вашингтонском университете Эванс нашёл пятнадцать папок материалов и двенадцать кассет: девять с надиктовками Фармер и три, на которых она в марте 1970-го, уже тяжело больная, вслух читает собственные медицинские карты — и плачет, и пьёт. Все материалы Кибби вернула Рэтклифф осенью 1971 года. Рэтклифф умерла в мае 1987-го; родственница, разбиравшая квартиру сразу после похорон, не нашла там ничего связанного с Фармер. Архив, попавший к продюсерам «Фрэнсис» в восьмидесятых, по словам сотрудников студии, отправился на склад и, возможно, навсегда.
То есть единственный источник, в котором Фармер рассказывает о себе своим голосом, — двенадцать кассет — сегодня недоступен. Всё, что у нас есть, — это текст, где её голос уже переписан двумя другими людьми.
Проверить, была ли операция, сегодня, похоже, нельзя — не потому, что доказательства противоречивы, а потому что нужный документ никто не видел с семидесятых. Список операций в Стилакуме её фамилии не содержит, и это единственный ответ, который вообще поддаётся проверке. Всё остальное — вопрос веры: кому мы готовы поверить на слово. Остаётся странная асимметрия: Фармер трижды садилась писать свою жизнь и не дописала ни строчки, а самый запомнившийся эпизод этой жизни сочинил человек, ни разу её не видевший.