Случайный фильм дня — «Дракула: Принц тьмы» (Terence Fisher, 1966), третий фильм хоррор-цикла студии Hammer. В описании на первый взгляд ничего особенного: четверо английских туристов, замок в Карпатах, слуга, оживляющий хозяина кровью гостя. Но при взгляде на состав исполнителей замечаешь странность: Кристофер Ли, один из самых узнаваемых голосов мирового кино — баритон, которым сама усталость звучала как приговор, — играет главную роль и за все 90 минут фильма не произносит ни единого слова. Только шипение.
Такого не бывает просто так. Тем более что вокруг этого молчания за шестьдесят лет накопилась целая куча взаимно противоречащих объяснений — и главные фигуранты спора оба давно мертвы, так что истина так и осталась предметом архивной археологии. Это идеальный материал: маленькая загадка, которая раскрывает, как на самом деле выглядела конвейерная готика 60-х.
Для начала — сам факт. В «Horror of Dracula» (1958), первом фильме цикла, Ли говорил: вежливо, негромко, в одной сцене с Джонатаном Харкером, а потом, когда маски сброшены, замолкал до конца. В «Принце тьмы» — его втором выходе в роли графа и первом после восьмилетнего перерыва — диалога нет вообще. Сценарий на 111 страниц, датированный 4 марта 1965 года, отводит Дракуле 20 страниц появления — и ни одной реплики на них. Сцены в сценарии совпадают с тем, что попало на экран, почти покадрово.
Получается, молчание было не импровизацией на площадке, а структурным решением. Но чьим — вот в чём вопрос, на который до сих пор отвечают по-разному.
Самая известная версия принадлежит самому Кристоферу Ли, и он рассказывал её десятки раз, с годами всё увереннее. По его словам, в сценарии было много диалога, и реплики эти были «буквально непроизносимыми»: «Я прочитал сценарий и увидел диалог! Я сказал Hammer: если вы думаете, что я произнесу хоть одну из этих строчек, вы очень ошибаетесь». В другом интервью он привёл конкретный образец: в какой-то момент Дракула должен был провозгласить «I am the apocalypse!» — «Я — апокалипсис!». «Если это лучшее, что вы можете, — сказал Ли, — пусть он вообще не говорит».
У этой версии есть заслуживающая внимания деталь: Ли всю жизнь упрекал Hammer в пренебрежении к тексту Брэма Стокера. Его вечный аргумент — «почему не взять слова Стокера?» — студия отбивала годами, и лишь в 1972-м, в «Dracula A.D. 1972», ему удалось протащить парафраз романной фразы «пока они играли остроумием против меня — против меня, командовавшего народами». В 1970-м Ли вообще снялся у испанцев в «Count Dracula», вне Hammer, именно чтобы наконец сыграть Дракулу по букве романа.
А теперь — контрапункт. Джимми Сэнгстер, автор сценария (под псевдонимом John Sansom), в мемуарах «Inside Hammer» (2001) заявил коротко: «Вампиры не болтают. Поэтому я и не писал ему диалогов». И дальше, уже с сарказмом адресатом: «Можете выбирать сами, почему у Кристофера Ли не было реплик в этом фильме. А можете поверить мне на слово: я их не писал».
Заметьте, кто на кого валит. По Сэнгстеру — не было никакого диалога, который Ли отверг; значит, не было и героического бунта актёра против халтуры. И его версия, в отличие от лисовской, проверяема: сценарий сохранился, и фразы «I am the apocalypse» в нём нет от слова совсем. Это почти убедительно. Почти.
Третья версия — самая документированная и наименее растиражированная. BFI Screenonline, ссылаясь на внутренние мемо Hammer, пишет прямо: «популярный миф утверждает, что реплики были настолько плохи, что Ли выбрал играть молча. Но внутренняя переписка показывает, что Ли согласился записать для ТВ-трейлера фильма реплики столь же плохие» — а значит, дело было не в тексте как таковом. И вывод: решение сыграть роль без слов принял Теренс Фишер, режиссёр.
И вот здесь включается железная логика мемуарной войны. В мае 1965-го, ещё во время съёмок, Ли писал в бюллетене своего фан-клуба: продюсеры Энтони Хайндс и Энтони Нельсон-Киз решили, что Дракула не будет говорить, по драматургическим причинам — и он, Ли, с этим согласен: «Я уже вампир с первой минуты, мне нечего сказать — даже вежливого "Ну что, начнём снова"». То есть на площадке, в моменте, актёр говорил ровно обратное тому, что рассказывал интервьюерам тридцать лет спустя. Память — удобный редактор, особенно когда монолог про бунт актёра против студии звучит куда выигрышнее, чем «режиссёр так решил».
Кто из троих прав? Честный ответ: скорее всего, никто в отдельности. Фишер мог принять решение, Сэнгстер — честно не писать реплик под это решение, а Ли — десятилетиями ретроспективно приписывать себе акт благоразумия, превращённый в акт мужества.
Парадокс в том, что молчание стало главным художественным достоинством фильма. В первых сценах после воскрешения этот Дракула — не обаятельный аристократ из романа, а животное, вышедшее из пепла: рычит, кидается, гипнотизирует. Рецензенты позже писали, что молчаливая, оскаленная форма графа — самый пугающий Дракула, появлявшийся на экране. Логика проста: речь делает монстра человеком, а этот был воскрешён из горсти пепла кровью зарезанного туриста — в существе, у которого от цивилизации не осталось ничего, говорить и нечему.
Работает и общая готическая традиция: Мурнау в «Носферату» (1922) обходился титрами, потому что немое кино само подсказывало немое зло. Фишер, снимая в звуковом кино, вернул эту немоту — и получил эффект, которого не было ни в одном «говорящем» сиквеле. Дальше было только хуже: с каждым фильмом реплик у Дракулы становилось больше, а страха — меньше.
Молчание графа вписано и в производственный контекст, без которого картину не понять. К 1965 году Hammer трещал по деньгам: содержание родной студии Bray стало неподъёмным, спасением был контракт с 20th Century Fox — а Fox нужен был гарантированный хит. Ответ Hammer: четыре фильма подряд — «Принц тьмы», «Чума зомби», «Распутин» и «Рептилия» — на одних и тех же декорациях, с одним и тем же составом съёмочной группы, за несколько недель.
«Принц тьмы» снимался спина к спине с «Распутиным, безумным монахом»: та же Барбара Шелли, тот же Фрэнсис Мэтьюз, те же павильоны. Бюджет — около 100 тысяч фунтов. Дешевизна чувствовалась во всём: Шелли позже вспоминала, что проглотила свой клык прямо в кадре — запасных клыков на студии не было, и выпускать их изо рта пришлось солёной водой, потому что график не позволял останавливаться. На сдвоенных сеансах (с «Чумой зомби») зрителям раздавали пластиковые клыки и картонные «зомби-очки». Конвейер — но конвейер с обаянием: при таком графике фильм собрал 82% на Rotten Tomatoes и окупился с запасом ($2,345 млн прокатных сборов при пороге окупаемости $1,5 млн для пары с «Чумой зомби»).
Цена конвейера измерялась и в более жёстких единицах: в финальной сцене гибели графа в ледяной воде каскадёр Эдди Пауэлл, игравший Дракулу вместо Ли, запутался под водой и едва не утонул по-настоящему — в фильме, где вампира убивает проточная вода.
И вот где картина не сходится окончательно. Три версии — Ли, Сэнгстер и BFI — опираются на три разных типа доказательств: личные интервью, мемуары и архивную переписку. Сценарий, казалось бы, осуждает Ли (реплики «I am the apocalypse» в нём нет), но мемо из архива осуждают Ли ещё сильнее — и при этом ни Сэнгстер, ни Фишер не могли бы объяснить, почему актёр в 1965-м добровольно переписывал фанатам ту же версию, что и студия. Единственное, что можно утверждать твёрдо: молчание Дракулы — коллективное решение конвейерной студии, которое мемуаристы потом растащили на три личные заслуги. А «I am the apocalypse», возможно, существовало в какой-то ранней редакции чужого черновика, о которой сохранилась только память Ли. Проверить это, увы, уже некому.