Случайный фильм дня — «Собачий полдень» (1975). Историю про бруклинский банк я знал ровно так, как её знают все: неудачливый грабитель, толпа зевак, Аль Пачино, выстрел в финале. Полез смотреть, чем кино отличается от реальности, и выяснил, что первичный источник картины — вовсе не полицейские сводки. Сценарий Фрэнк Пирсон писал по очерку «The Boys in the Bank» в Life от 22 сентября 1972 года, а очерк держался на одном мотиве: 22 августа 1972-го Джон Войтович пошёл на отделение Chase Manhattan на авеню Пи, чтобы оплатить операцию по смене пола своему партнёру Эрнесту Арону.
Мотив потом оспаривали не раз. Но когда я стал разматывать денежную нитку — сколько взяли из кассы, сколько заплатили за рассказ о нём, куда эти деньги ушли, — оказалось, что самое странное произошло не в банке и даже не в Голливуде. Закон, названный по имени серийного убийцы, впервые по-настоящему применили к этому грабителю. И заплатил он по нему больше, чем за саму попытку ограбления.
Замысел был не про семь заложников и не про четырнадцать часов переговоров. По версии, которую Войтович изложил в первый же вечер репортёру «Village Voice» Артуру Беллу по телефону из захваченного банка, инкассаторская машина должна была привезти туда от 150 до 200 тысяч долларов в 15:30, и всё ограбление проектировалось вокруг этой получасовой форточки. Засада вышла на редкость неряшливой: в одном банке из их машины выпало и выстрелило ружьё, во втором Бобби Вестенберг наткнулся на лучшую подругу своей матери, а за вдохновением вся троица сходила в кино на «Крёстного отца» — записка кассиру в итоге гласила: «This is an offer you can't refuse».
Деньги из банка увезли в 11 утра. Подготовка стоила Войтовичу около 1500 долларов, которые он залез в долг по карточке BankAmericard — на костюмы, ружья и зеркальные очки на случай погони. А из кассы, по разным подсчётам, они выгребли то ли 29 тысяч (Белл, на следующий день), то ли примерно 37 тысяч наличными и чеками (формулировка апелляционного суда второго округа), то ли 37 951 наличными плюс 175 150 дорожными чеками (версия Chicago Reader 2014 года).
Дорожные чеки — отдельная статья: их в фильме заменили на горящий журнал, потому что бумага, которую нельзя обналичить, драматургически бесполезна. Наличные в картине сжали до 1100 долларов, чтобы подчеркнуть нищету затеи. Реальная сумма, судя по всему, лежала между 29 и 38 тысячами, и я так и не нашёл источника, который свёл бы это расхождение. Ни один из вариантов не равен нулю, но ни один не покрывает то, что из этой истории потом выжали.
Ошиблись они и в главном — в скорости. Менеджер отделения Боб Барретт успел снять трубку и очень странным голосом поговорить с кадровиком из головного офиса, попросившим перевести к нему из этого отделения одну кассиршу: «Какая прелестная молодая леди, я так рад, что она у нас поработает». Кадровик Ральф Айелло услышал неестественную интонацию, спросил, всё ли в порядке, и получил ответ: «Более чем, и хорошего вам дня». Он позвонил в корпоративную безопасность, та вызвала полицию. Через несколько минут к витринам подъехали машины с подъёмниками, и ограбление превратилось в осаду.
Дальше начался формат, который сейчас назвали бы прямым эфиром. На улице стояла толпа — больше тысячи человек по тогдашней оценке «Таймс», до двух тысяч по подсчётам BBC, — с телекамерами, репортёрами и торговцами. Одним из них был Джеральдо Ривера. Внутри сидели заложники: шесть женщин и один мужчина, если верить Беллу, и восемь человек, если верить «Нью-Йорк таймс» и BBC — расхождение в одного человека так и живёт в источниках. Девяносто семь градусов по Фаренгейту, отключённый кондиционер и телефон, по которому Войтович отвечал клиентам банка как настоящий кассир: кредитные истории, балансы, даже один одобренный кредит «длинному Полаку, одному из моих людей».
Пиццу он заказал, оплатил и есть отказался — заложники решили, что в неё подмешали снотворное. Часть денег он выкинул на улицу: по описанию «Таймс», около двух тысяч долларов, которые агенты потом собирали с тротуара. А крики «Attica!» в толпу, самый цитируемый кадр фильма, в репортажах того времени я не нашёл. В очерке Белла выражение «pull an Attica» встречается — но там оно относится к штурму, которого Войтович боялся, а не к его собственному выкрику. Сценарной догадки в этой сцене явно больше, чем хроники, и я не берусь утверждать, что он кричал это в реальности.
Про самого дорогого человека в этой истории известно меньше всех, потому что говорил за неё главным образом Войтович. Элизабет Дебби Иден родилась 19 августа 1946 года как Эрнест Арон, в Озон-парке в Куинсе, в еврейской семье. Познакомились они в июне 1971-го на итальянском празднике Сан-Дженнаро, а 4 декабря того же года устроили публичную свадьбу — с платьем, приглашёнными и священником, которого потом лишили сана. Жених на тот момент всё ещё состоял в первом браке; впрочем, и у Арона была за спиной жена, о чём пресса узнала чуть позже.
Что такое «смена пола» в 1972 году, лучше всего описывает сама цена: в «Таймс» 2012 года операция оценивается в три тысячи долларов. Не мифические миллионы из фильма — три тысячи, сумма, которую мужчина с работой кассира при желании мог занять. Не мог он другого: операцию в те годы нельзя было просто купить, её надо было получить в системе, которая называла это «проблемой гендерной идентичности» и лечила психиатрией. Войтович отправился вытаскивать партнёра из стационара, а заодно и из категории, в которой тот числился больным, и сообразил только один путь: много денег очень быстро.
За несколько дней до ограбления Арон совершил попытку самоубийства — 19 или 20 августа 1972-го, источники расходятся, а в письме самого Войтовича стоит «8/29», что почти наверняка опечатка автора, потому что воскресеньем было как раз 20-е. Из больницы его привезли к банку прямо в пижаме и халате, с тапками-зайчиками, и в переговоры он не пошёл.
Очерк Life вырос в книжный и киношный пакет. Через три месяца после ограбления Войтович продал права на фильм и книгу компании Artists Entertainment Complex за 7500 долларов. Три с половиной тысячи из них, с его же согласия, оставил себе назначенный судом адвокат Марк Лэндсман, который вёл и признание вины, и эту сделку. Свою роль в мемуарах он описал без всякого стыда: «Я был всего лишь почтальоном в этой сделке с фильмом... честно говоря, я не хотел в это влезать. Откуда мне знать, сколько нужно заплатить преступнику за его историю?» Продюсер Мартин Брегман защищался проще: «Если 7500 кажутся низкой суммой сегодня, вспомните — мы тогда всего лишь рисковали, что фильм вообще получится».
Фрэнк Пирсон, автор сценария, много раз пытался попасть к Войтовичу в тюрьму за деталями. Тот его не принимал — из-за недостаточной, по его мнению, оплаты. Оскар за лучший оригинальный сценарий в 1976-м получил Пирсон, а человек, чья жизнь легла в основу картины, в это время сидел в Льюисберге и писал в «Таймс» письмо, которое редакция не взяла: «Я чувствую себя использованным». Отказное письмо сохранилось, и оно прекрасно: «Я просто не верю, что вы глубоко разобрались с мотивами своего преступления и сложными отношениями искусства и реальности в этом случае».
Первой жене, Кармен Бифулко, досталось ещё меньше. Она подписала отказ от прав на книгу, стоя в книжном магазине на Западной Четвёртой улице и подложив бумагу под портфель случайного знакомого; за записанный на плёнку рассказ о жизни с мужем ей заплатили 50 долларов, и она купила дочери красный дождевик и новые кухонные занавески. Потом Warner предложила ей 600 долларов за участие в промо-документальном фильме — она запросила 1500, и её предложение приняли без торга. А когда она посмотрела готовую картину, то плакала и спрашивала: «Неужели я настолько отвратительна?» Дешёвая новеллизация по фильму описывала жену героя словами, которые здесь неуместно повторять, и Кармен с двумя детьми пошла в суд — и проиграла: в Нью-Йорке защита от вторжения в частную жизнь тогда существовала только в виде двух статей Гражданского кодекса о правах на имя и изображение, а их имён в книге не было.
11 августа 1977 года в Нью-Йорке вступила в силу статья 632-а Исполнительного закона — та самая, что вошла в историю как «закон Сына Сэма». Поводом были письма Дэвида Берковица, и сенатор Эммануэль Голд сформулировал мотив без деликатности: «Это оскорбляет чувство справедливости и порядочности, что человек вроде сорокачетырёхкалиберного убийцы может рассчитывать получить большие деньги за свою историю, когда пять человек мертвы». Механика была простой: издатель или студия, заключившие договор с обвиняемым или осуждённым о пересказе его преступления, обязаны перечислять его гонорар не ему, а в совет по делам жертв преступлений, который держит деньги на эскроу и отдаёт их тем, кто в течение пяти лет выиграет гражданский иск.
В довесок к эскроу в законе была спрятана вторая половина — та, что перезапускала срок давности. Именно из-за неё в январе 1978 года в суд пошёл Роберт Барретт, тот самый менеджер отделения, чья странная фраза «более чем, и хорошего вам дня» и запустила всю осаду. Он подал иск о нападении, незаконном лишении свободы и вторжении в частную жизнь спустя пять с половиной лет после ограбления, то есть далеко за пределами годичного срока, отведённого процессуальным кодексом. Апелляционная инстанция в марте 1979 года постановила: статья 632-а создаёт не возобновление старого иска, а новое и самостоятельное основание. Иск выжил.
И тут выяснилась вещь, из-за которой вся эта линия перестала быть юридической сноской. В декабре 1977 года совет по делам жертв получил на эскроу около 43 тысяч долларов, выплаченных Войтовичу за передачу прав на киноверсию его преступления. Закон, придуманный против убийцы, первым всерьёз ударил по грабителю, чья история к тому времени уже продавалась как мелодрама. Пять лет назад тот же продюсер Брегман клялся «Вилидж войс», что никакого процента от прибыли у Войтовича нет и контракта такого не существует, — а теперь документально существовала выплата в 43 тысячи. Может, это была другая сделка, а не тот самый процент; я не нашёл бумаги, которая объяснила бы основание платежа. Но рядом два факта лежат плохо.
Дальше начинается сюжет про людей, которые пробовали откусить от этих денег, и ни у кого толком не получилось. В камере Льюисберга у Войтовича образовался «тюремный адвокат» — сокамерник Джордж Хит, которому за хлопоты причиталось 16 и две трети процента от одного процента роялти. Хит судился десятилетиями. Войтович умер в 2006 году в доме матери от рака, в шестьдесят лет, и последние годы жил на социальное пособие; городское управление соцобеспечения тогда наложило арест на его имущество, включая роялти от Warner, чтобы вернуть выплаченное. Арест сняли только в 2009-м, а в 2011-м апелляционный суд запретил Хиту подавать новые иски, прямо сославшись на «непрерывные и vexatious» — то есть изводящие — судебные действия длиной в несколько десятилетий.
Сам закон к тому времени уже развалился. В декабре 1991 года Верховный суд США рассматривал дело издательства Simon & Schuster, у которого совет по делам жертв потребовал деньги за книгу «Wiseguy» Генри Хилла — ту, из которой потом сделали «Славных парней». Кстати: «Сын Сэма» так и не продал свою историю, а когда позже захотел опубликовать книгу, то по условиям мирового соглашения потребовал от своего адвоката передать гонорар семьям жертв, хотя никакой закон его к этому не обязывал — так что «закон Сына Сэма» никогда не был применён к Сыну Сэма.
Книжный закон судьи признали неконституционным: под него подпадало любое произведение на любую тему, где автор мимоходом упоминает собственное преступление. В заключении суда приведён список, который стоит прочитать целиком: автобиография Мартина Лютера Кинга, арестованного за сопротивление при аресте у закусочной, «Гражданское неповиновение» Торо, «Исповедь» Августина, семь суток тюрьмы Бертрана Рассела в восемьдесят девять лет, сэр Уолтер Рэли и «Автобиография Малкольма Икс». Закон, написанный под одного человека, при должной широте подошёл бы почти ко всей мировой мемуаристике.
Финал этой линии у меня получился не юридический. В 1999 году художник Пьер Юиг поставил видеоинсталляцию «The Third Memory»: Войтовича привезли на декорации, выстроенные по кадрам «Собачьего полдня», и предложили заново разыграть собственное ограбление. На экране рядом идут архивная хроника 1972 года и фрагменты фильма — и живой человек, который путается и поправляет сам себя. За историю ему заплатили 7500 долларов, потом ещё десятки тысяч, потом город арестовал роялти за пособие; а сама история к тому моменту принадлежала кино, и он играл в ней по чужому сценарию, на чужой сцене, двадцать семь лет спустя.