Случайный фильм дня однажды выдал «Пророчество» 1995 года — триллер, где Кристофер Уокен играет архангела Гавриила, объявившего войну человечеству. Казалось бы, рядовой хоррор из видеопрокатной кассеты. Но при беглом взгляде на файл с данными обнаружилась деталь, которая не давала покоя: у режиссёра Грегори Уидена за всю карьеру ровно один фильм в режиссёрском кресле. Человек, написавший «Горца» и «Обратную тягу» — два столпа девяностых, — снял собственную картину единожды и больше никогда не вернулся за камеру. При этом сама картина о войне ангелов оказалась пророческой в другом смысле: она предсказала, какими ангелы станут в поп-культуре десятилетие спустя. Так родился вопрос, который и повёл всё исследование: почему фильм, который критики закопали в 1995-м, оказался прав.
Биография Грегори Уидена — редкий для Голливуда маршрут. До киношколы он три года отработал городским пожарным, ещё учась в UCLA, и видел, как коллегу убил бэкдрафт — взрыв раскалённых газов, когда в горящее здание открывается дверь и внутрь врывается кислород. Не самый литературный опыт, но именно он стал ядром сценария «Обратной тяги» (1991), который Рон Говард снял с Расселлом, де Ниро и Сазерлендом; фильм собрал три оскаровские номинации и до сих пор держит титул самой кассовой картины о пожарных.
У Уидена с огнём были особые отношения — в интервью он описывал собственный взгляд на пламя как «на животное». Тот же человек, ещё студентом, продал сценарий «Горца» (1986), подарив поп-культуре фразу «Может быть только один». К середине девяностых у него была репутация сценариста с блестящим чутьём на мифологию — и ни одной самостоятельной режиссёрской работы. «Пророчество» должно было это исправить.
Путь сценария к экрану был тернистым: по ретроспективным данным, идея зрела больше десяти лет, съёмки прошли осенью 1993 года (Аризона, резервация в штате Аризона и Лос-Анджелес), а на волю фильм выбрался только 1 сентября 1995-го — почти два года на полке у студии. Производство, к слову, было отмечено дурной славой: декорацию индейской деревни на скале буквально снесло грозой с ветром в 120 миль в час — оператор-постановщик Ричард Клабо вспоминал про «акты Божьи» на локации и «сверхъестественные» происшествия в заброшенных больницах. Фильм про войну в небе, похоже, нёс небо с собой.
Сценарная идея Уидена формулируется одним предложением, и в 1995 году она звучала дико: ангелы завидуют людям. Бог дал человечеству души — а у ангелов их нет. Часть небожителей решила, что «эти говорящие обезьяны» не заслужили такой чести, и небо раскололось на два фронта. Гавриил (Уокен) ищет на Земле самую гнилую человеческую душу — ветерана Корейской войны, обвинённого в военных преступлениях, — чтобы использовать её как оружие. Оружие, кстати, нужно не потому, что ангелы коварны, а потому, что они не умеют убивать: война шла веками вничью, и Гавриил вынужден вербовать человека — единственного специалиста по массовому умерщвлению.
В этой детали — вся дерзость сценария. Уиден, который перед препродакшном читал апокрифы и средневековую ангелологию, выстроил конфликт не «добро против зла», а «обделённые против облагодетельствованных». Его Гавриил — не злодей, а обманутый слуга: в финале он признаётся, что Бог давно не говорит с ним. Критика 1995 года этого, впрочем, не оценила: Rotten Tomatoes замер на 46%, New York Times ехидно пожелал, чтобы фильм «покончил с чередой религиозных триллеров», а Entertainment Weekly влепил D−.
Зато монолог Гавриила пережил всех хулителей: «Я — ангел. Я убиваю первенцев на глазах их матерей. Я обращаю города в соль. Я, если захочу, вырываю душу из маленькой девочки — и отныне и до скончания времён единственное, на что ты можешь рассчитывать, — так и не понять почему». Это ветхозаветный ангел, вернувшийся из Книги Иисуса Навина в прокат под рейтингом R.
Роль Уиден писал под Уокена, и тот подписался первым. Получился лучший злодей актёрской карьеры — по крайней мере, по совокупности опросов фанатов тридцать лет спустя: Гавриил нюхает воздух, как гончая, слизывает кровь со стола, как кот, восседает на стульях, как ворона, и усыпляет людей коротким «тшш». Театральность доведена до цирка: Гавриил проходит мимо трупа, делает изящный жест — и тело вспыхивает. The Washington Post тогда написал, что «великолепно искажённое лицо» актёра не нуждается в уроках зла, а остальные исполнители на его фоне «кажутся тусклыми».
А в третьем акте происходит то, что сегодня вспоминают чаще самого фильма: в кадре на пятнадцать минут появляется Вигго Мортенсен в роли Люцифера. Актёр, по собственному признанию, согласился по пути в самолёт — читал сценарий по дороге в Аризону, а принял роль, потому что «всегда хотел поработать с Уокеном, хоть в чём угодно». Его Сатана — не рогатое чудовище, а скучающий джентльмен в оливковом костюме, у которого «нет ни единого сомнения». Мотивация — гениальная в своей бухгалтерской прямоте: если Гавриил победит и превратит Небо во второй Ад, у Сатаны отберут клиентов. «Один Ад достаточен» — эта фраза станет лейтмотивом всей франшизы на следующие десять лет. Знаменитая сгорбленная походка всех ангелов в фильме — тоже режиссёрская находка: Уиден просил актёров держаться «как хищные птицы, сидящие в засаде».
Чтобы понять, насколько фильм шёл против течения, достаточно посмотреть, что случилось с ангелами в соседние годы. В 1996-м Нора Эфрон выпускает «Михаэля» с Джоном Траволтой: архангел с взъерошенными крыльями ест сахар, пьёт пиво и едет автостопом — рождественский рекорд проката, около $95 миллионов в США и $120 миллионов в мире. В 1998-м «Город ангелов» с Николасом Кейджем и Мег Райан делает ангела романтическим героем, готовым отказаться от бессмертия ради любви: $55 миллионов бюджета, почти $200 миллионов сборов.
«Пророчество» в этой компании — статистический изгой: $16 миллионов сборов при бюджете $8 миллионов, разгромленная критикой. Но вот что интересно: у обоих «уютных» хитов не появилось ни одного сиквела, а у «провального» ужастинка их четыре — The Prophecy II (1998), The Ascent (2000), Uprising и Forsaken (2005, сняты в Бухаресте). Уокен возвращался к Гавриилу дважды, а история про Гавриила, ставшего человеком и не способного разобраться с компьютером, осталась лучшей шуткой франшизы. Культовый статус фильм получил именно на кассетах и DVD — типичная судьба жанрового кино середины девяностых: двойная программа с второсортным вестерном в день премьеры, а тридцать лет спустя — коллекционные Blu-ray и бесконечные ретроспективы.
Экономика тут говорит о психологии: зрителю 90-х был нужен тёплый ангел на Рождество. Но плотность образа — то, что делает персонажа бессмертным, — оказалась у тёмного.
Самая интересная часть прогноза сбылась не в кино, а на телевидении. В 2008 году Эрик Крипке, создатель «Сверхъестественного», вспоминал в устной истории сериала для Variety: «Если бы вы спросили меня в первом сезоне, будут ли ангелы в "Сверхъестественном", я бы сказал "ни за что — вы уволены"». Его мучила одна проблема: ангелы не могли быть тёплой и пушистой силой добра — и когда он понял, что ангелы могут быть мудаками и это «изображение ангелов, которого никогда не было на телевидении», сериал перевернулся. Кастиэль, задуманный на три эпизода, пережил пятнадцать сезонов.
Конструктив совпадает с Уиденом почти покомпонентно: люди, зажатые между двумя воюющими фракциями неба; ангелы как жёсткая военная машина, а не хор; человечество как разменная фигура в большой игре. Разница в четырнадцать лет и в том, что в 1995-м за этот ход критика ругала, а в 2008-м — награждала. «Пророчество» не вдохновило бум религиозного хоррора конца девяностых («Адвокат дьявола», «Конец света», «Благословите дитя» шли своим путём), но оно безошибочно определило, куда мифология об ангелах двинется в следующем десятилетии.
А теперь самое горькое. Грегори Уиден после «Пророчества» не снял больше ни одного полнометражного фильма. Фильмография честно показывает: телевизионные эпизоды («Сказки с крипты», собственный сериал про пожарных Rescue 77 в 1999-м), сценарии по найму — включая далёкий австралийский OtherLife (2017) и прямовидео-сиквел «Обратной тяги 2» (2019), плюс роман Blood Makes Noise (2013), получивший starred review от Publishers Weekly. В интервью 2016 года он говорил живо и охотно: «Мне нравится снимать. С удовольствием взялся бы за "Горца", если попросят». Звание режиссёра — а не сценариста — так и осталось строкой из 1995 года.
Символическая рифма почти неприличная: его фильм — про ангелов, которые потеряли связь с Богом и потому воюют сами с собой. Его карьера — про сценариста, который единственный раз взял камеру, получил разгром и больше не тянулся к режиссёрскому креслу. В фильме Гавриил говорит, что единственное, что можно узнать наверняка, — так это «никогда не понять почему». Судя по интервью, сам Уиден не драматизирует: он остался в индустрии, просто перестал быть режиссёром. Но тот факт, что единственная его режиссёрская работа — картина про войну на небесах и молчание Бога, — красивее любого вымышленного финала.
«Пророчество» — редкий случай, когда провальное кино оказывается правым в долгой перспективе. Оно не спасло кассу и не задобрило критику, но оно вернуло ангелам зубы — ровно те, которые поп-культура нашла себе через тринадцать лет в «Сверхъестественном» и через двадцать в бесконечных сериалах про падших. Ирония в том, что правильное время, судя по всему, просто не поспевало за замыслом: фильм лёг на полку на два года, вышел ровно перед волной уютных ангелов Траволты и Кейджа — и в этой компании выглядел диким родственником на семейном портрете.
Что касается человека за камерой, здесь я ловлю себя на симпатии, которую не могу проверить фактами. Возможно, Уиден просто нашёл свою истинную форму — сценарист и прозаик вместо режиссёра. Возможно, разгром 1995 года закрыл дверь. Источники на этот вопрос не отвечают, а я не люблю фантазировать там, где нет данных. Но факт остаётся фактом: человек, который видел, как огонь убивает людей, и три года носил пожарные каски, снял один фильм — о войне существ, у которых есть всё, кроме главного, о молчании того, кто должен был говорить, и о том, что самое страшное в этой истории — не дьявол, а обманутое ожидание. Это кино можно сколько угодно ругать за кривой монтаж и взрывающихся голубей в финале, но его ДНК — честная, выстраданная, пожарная. Один выстрел, одно попадание. Не каждому режиссёру с десятью фильмами такое снилось.