Случайный фильм дня выдал на редкость обманчивую вещь: «Полевые лилии» 1963 года — чёрно-белая 94-минутная притча про работягу и пятерых монахинь, рейтинг скромный, сюжет известный: человек строит часовню посреди пустыни. Кажется, что смотреть здесь нечего. На самом деле именно эта «безобидная» картинка спрятала внутри целую гроздь исторических сюрпризов — от заложенного за фильм дома режиссёра до первого в истории «Оскара» чернокожему актёру в главной роли. И обе линии — денежная и историческая — здесь одна и та же история.
Формально всё началось с генератора случайных фильмов: «Lilies of the Field», 1963, режиссёр Ральф Нельсон, в главных ролях Сидни Пуатье и Лилия Скала. Имя Пуатье само по себе обещание: человек, который в 1967-м подарил кино первый межрасовый поцелуй, а в 1964-м — ещё более редкое событие.
Проверка подтвердила, что редкость не казалась: в 1964 году Пуатье стал первым чернокожим актёром, получившим «Оскар» за лучшую мужскую роль. И — что самое нелепое — следующим обладателем этой статуэтки стал Дензел Вашингтон только в 2002-м, тридцать восемь лет спустя. Между двумя победами — почти вся послевоенная история американского кино, и всё это время рекорд держала скромная пустынная притча, обошедшая в оскаровской гонке «Клеопатру» с Рексом Харрисоном и «Хада» с Полом Ньюманом. Разбираемся, как это стало возможно.
В сентябре 1962 года «Los Angeles Times» анонсировала экранизацию свежего романа Уильяма Барретта: продюсер и режиссёр Ральф Нельсон, главная роль уже обещана Пуатье. Студия United Artists выделила около $250 000 — смехотворные деньги даже по меркам 1962 года, когда средний голливудский фильм стоил втрое-вчетверо дороже. Нельсон пошёл на отчаянный шаг: заложил собственный дом, чтобы гарантировать finishing-бюджет, а штаб производства устроил не в офисе студии, а в своей же комнате для игр — rumpus room.
Экономия была идеологией, а не стечением обстоятельств. Нельсон запретил художника-постановщика и декорации: «никакого искусственного», всё снимается на натуре в Аризоне. Съёмки начались 27 ноября 1962 года в Тусоне — на ранчо, принадлежавшем семье Линды Ронстадт, будущей звезды. Двери для храмовой сцены одолжили из настоящей часовни в Сасабе, на границе с Мексикой.
Расписание сходило с ума: 14 съёмочных дней на весь фильм (отраслевой еженедельник дал 15, что для Голливуда одна и та же цифра — мгновение). Часовню, которую строит герой, построили по-настоящему: ночная бригада возводила её синхронно с сюжетным «прогрессом», чтобы стены росли от сцены к сцене. Ирония в том, что крепкое здание могло бы стоять десятилетия — но его снесли сразу после съёмок, потому что оно стояло на арендованной земле.
Слепили всё, что можно, и по актёрскому составу: Нельсон сам сыграл подрядчика Эштона — и даже не внёс себя в титры. Его секретарь Лиза Манн стала сестрой Гертрудой. Двух монахинь сыграли домохозяйки из Тусона, ещё одна — дочь продакшн-менеджера. К январю 1963-го фильм был готов, уложен в срок и в бюджет — по словам историков студии, «один из немногих проектов UA за пять лет, закончившихся по графику».
Самая гротескная деталь предыстории: задолго до съёмок один голливудский продюсер дал Нельсону «дружеский» набор советов, который сегодня читается как учебник того, как убить кино. Название сменить — коммерческого потенциала ноль. Пуатье выкинуть и взять Стива Маккуина — зритель не пойдёт на чернокожего героя без романтической линии. Старую настоятельницу заменить молодой послушницей — и добавить романтики с ней.
Нельсон — сам ветеран телевидения, человек, привыкший к мгновенным решениям, — отказался менять хоть что-то. Тогда индустрия подсказала хотя бы взять «серьёзное имя» в пару к малоизвестному Пуатье. Вместо этого Нельсон нашёл австрийскую театральную актрису Лилию Скалу, которая работала на нью-йоркской фабрике между ролями и согласилась сниматься за голый профсоюзный минимум, отказавшись ради этого от места в турне бродвейского хита.
Название всё же мучительно перебирали: «Piety in the Sky», «Amen», «The Amen Man», «The Odyssey of Homer Smith» и — на десерт — «Mother of Mine, I've Run Out of Bricks», буквальный перевод итальянской версии. Для трейлера Нельсон просил студию одолжить кадр, где Макс фон Сюдов произносит «взгляните на полевые лилии», из тогда ещё незавершённых «Величайшей истории, когда-либо рассказанной». Ему отказали. Хорошо, что историко-киношная справедливость не смотрит трейлеры.
У Пуатье было полное право отказать: к 1962-му он — первая настоящая чернокожая суперзвезда американского кино, номинант за «Цепь» (1958). Его стандартный гонорар за фильм составлял почти вдвое больше всего бюджета «Лилий». Беллафонте, первый кандидат на роль Гомера Смита, счёл персонажа скучным — ни культуры, ни любви, никакого движения гражданских прав — и от роли отказался.
Пуатье, увидев сценарий, сказал окружению фразу на грани: «Если эту роль возьмёт кто-то ещё — я пристрелю его. Эта роль моя». И подписал договор, который сегодня выглядит как пари: $50 000 вперёд и 10% от сборов. По сообщениям той зимы, он вообще согласился на четверть обычной ставки, большая часть которой отложена до лучших времён — которых никто не обещал.
Фильм вышел в октябре 1963-го и стал «спящим хитом»: владельцы кинотеатров дрались за копии. За первые полгода — $2,5 млн аренды, а это значит, что одна лишь доля Пуатье составила четверть миллиона — ровно столько, сколько стоил весь фильм. Ставка на процент окупилась как одна из самых успешных финансовых комбинаций его карьеры: он доказал индустрии, что его имени над афишей достаточно, чтобы собрать кассу. По сути, Пуатье за пару десятилетий до Голливуда изобрёл экономику бэкенда, которую потом придумали переоткрывать каждому следующему поколению звёзд.
Второй «партией» того же пари стали настоящие брёвна: денег на дублёров и бутафорию не было, поэтому на экране Пуатье таскал и складывал настоящие кирпичи, доски и рулоны рубероида. Во время съёмок он провалился сквозь крышу фермы, удержался на балке и — по протоколу — извинился перед съёмочной группой за задержку производства.
Лилия Скала — самый недооценённый сюжет фильма. Родилась в Вене в 1896-м, мать-католичка, отец — еврей. В Венский университет женщин тогда не брали, и Скала уехала учиться архитектуре в Дрезден, где получила диплом с отличием summa cum laude. Стала первой женщиной-членом Австрийской ассоциации инженеров и архитекторов — в стране, где слово «инженер» ещё десятилетиями считалось исключительно мужским титулом.
В 1938 году, после аншлюса, она с мужем-евреем бежала из страны (по отдельности, через разные маршруты) и осела в США, взяв девичью фамилию матери — она не звучала «еврейски» и не притягивала лишних вопросов. Архитекторская карьера в Америке не сложилась, пришлось осваивать профессию заново: работать на фабрике, играть на Бродвее, таскать эпизоды на ТВ. Роль матери Марии — первого глубокого экранного персонажа в её американской биографии — досталась ей в обход всех «серьёзных имён» и сыграна, как выяснилось, из личного опыта: женщина, которая лучше умеет проектировать, чем умолять.
За эту работу Скала взяла $1000 — голливудский профсоюзный минимум, отказавшись ради съёмок от места в турне бродвейского хита. Отдача получилась другой природы: номинация на «Оскар» за лучшую женскую роль второго плана и «Золотой глобус». Есть в этой истории и тихая ирония веры: католическую настоятельницу играла женщина с еврейским отцом, беглянка от нацистов и последовательница Христианской науки. Скала прожила после «Лилий» ещё три десятилетия, снималась у Стэнли Крамера и в «Флэшдэнсе», а её дрезденские архитектурные чертежи, вывезенные при бегстве в 1939-м, ныне хранятся в Международном архиве женщин-архитекторов.
Музыкальный сюжет фильма — отдельный детектив. Песня «Amen» — не традиционный народный спиричуэл, как можно подумать по звучанию: её написали в 1930-е преподобный Бродас Хоган из Индианаполиса и Лора Дэвис, а первый студийный след относится к 1948 году, к хору Wings Over Jordan. Для фильма аранжировку сделал Джестер Хэйрстон — актёр, композитор и педагог, собравший в фильме версию, где куплеты вплетены в рефрен и превращены в рассказ о жизни Христа.
Есть и технический трюк: сам Пуатье, по собственному признанию в автобиографии, тон-деаф — не может попасть в ноту. Поэтому легендарное «амеееен», которое поёт Гомер Смит, — это голос Хэйрстона, дублировавший звезду. В 1964-м группа The Impressions выпустила свою версию: седьмая строчка Billboard Hot 100 и три недели на вершине R&B-чарта Cashbox. Дальше песня ушла в свободное плавание: посмертный хит Отиса Реддинга (1968), концертное попурри Элвиса Пресли в 1970-х, а в 1986-м — целое телешоу на NBC, названное «Amen», где Хэйрстон сам играл диакона.
Показательно и юридическое нестроение: права на песню десятилетиями оспаривались между издательствами — копирайт 1935 года, продление 1963-го, заявка конкурентов 1957-го. К 1974-му хор Wings Over Jordan объявил песню общественным достоянием. Другими словами, песня, спасшая кассу фильма, сама по фильму не заработала почти ничего — и тем не менее именно она осталась в ушах поколений, когда сам фильм ушёл в архив.
К оскаровской церемонии 13 апреля 1964 года Пуатье ехал, морально готовясь к поражению: конкуренты — Альберт Финни («Tom Jones»), Рекс Харрисон («Cleopatra»), Пол Ньюман («Hud»), Ричард Харрис. Он заранее решил не готовить речь, а репетировать «грациозное лицо проигравшего» на случай камеры. Победа Финни казалась предрешённой — и когда Энн Бэнкрофт открыла конверт, Пуатье сорвался со своего места в состоянии, которое очевидцы описывали как истерический восторг, и выдал экспромт: «Это был долгий путь до этого мгновения…».
Историческая арифметика: до него чернокожие лауреаты «Оскара» существовали, но ровно в одном экземпляре — Хэтти Макдэниел за «Унесённых ветром» (1940), в роли второго плана. Пуатье стал первым чернокожим актёром в главной категории — и вторым чернокожим лауреатом вообще. Бэнкрофт в порыве поцеловала его в щёку, и даже этот жест вызвал «лёгкий скандал» среди консервативных телезрителей: 1964 год, до поцелуя в «Угадай, кто придёт на ужин?» оставалось три года.
Сам фильм конкурировал в пяти номинациях — лучший фильм, актёр, актриса второго плана, сценарий, оператор — и взял только одну, главную актёрскую. Зато утешительных премий набралось на целый пьедестал: «Золотой глобус» за «фильм, способствующий международному взаимопониманию», награды протестантских и католических организаций, приз на Берлинале лучшему актёру, а Госдепартамент США рекомендовал «Лилии» для показа на фестивале в Эдинбурге как образец американской культуры. С 2020 года фильм хранится в Национальном реестре фильмов Библиотеки Конгресса как культурно, исторически и эстетически значимый. Но главным итогом сезона осталась статуэтка, изменившая арифметику «Оскара».
Осталась и обратная сторона, о которой почти не говорят в пересказах. В 1967 году драматург Клиффорд Мэйсон опубликовал в «Нью-Йорк Таймс» разгромный текст с говорящим названием: «Почему белая Америка так любит Сидни Пуатье?». Его ответ был едким: за то, что Пуатье играет «идеального, антисептичного, одномерного героя» — хорошего парня в полностью белом мире, без жены, без возлюбленной, помогающего белым решать белые проблемы. Фильмы вроде «Лилий» Мэйсон называл «художественным NAACP-измом»: каждый такой «шаг вперёд» белая Америка аплодировала как доказательство собственной доброй воли.
Против этого — позиция самого Пуатье и отчасти Академии: он сознательно выбирал универсальные истории, в которых чернокожий герой существует без объяснения своей расы. Гомер Смит — не «чёрный работяга», а просто человек с машиной, чувством юмора и упрямством. В 1963-м, в год Бирмингема и убийства Медгара Эверса, это было политическое заявление само по себе: нормализация, а не протест. Спор между «сепаратной гордостью» и «универсальностью» не решён до сих пор — и «Лилии» остаются его чистым экспериментом: первым случаем, когда «цветослепая» роль принесла чернокожему актёру высшую награду индустрии.
Смотреть на «Полевые лилии» как на милое кино — значит не видеть ничего. Это редкий случай, когда производственная механика интереснее сюжета: дом режиссёра в залоге, монахини из домохозяек Тусона, часовня, снесённая как незаконная постройка, звезда, рискнувшая тремя четвертями гонорара на пари против всего Голливуда. Здесь видно, как рождаются великие вещи не из изобилия, а из ограничений: 14 дней и 250 тысяч — и ни одного лишнего кадра.
Самая красивая находка этой истории — экономическая. Пари Пуатье «четверть гонорара за десять процентов» опередило всю будущую экономику звёздных контрактов и стало лучшим инвестиционным решением его карьеры. А песня «Amen», которую поёт не тот, кого мы видим, ушла в мир и пережила и фильм, и его авторов. Если искать мораль — она в евангельском источнике самого названия: лилии поля не трудятся и не прядут, и всё у них получается. «Лилии» не должны были сработать ни по одной метрике студии — и именно поэтому стали историей, которую нельзя повторить по расписанию.