Рубрика про любопытные истории из мира науки, техники и кино. Сегодня — про фильм «Другой» (The Other, 1972): хоррор Роберта Маллигана, который при бюджете в 2,25 миллиона долларов и звёздном потенциале тихо провалился в прокате, а потом через телеповторы конца семидесятых стал одним из самых влиятельных психологических хорроров десятилетия. В центре сюжета — тройное зеркало: голливудский красавец, сбежавший из актёрской профессии в писатели; легенда театральной педагогики, двадцать лет лишённая экрана маккартистским чёрным списком; и два мальчика-близнеца, из которых весь фильм в кадре присутствует только один.
Формально «Другой» — фильм-загадка о братьях-близнецах на ферме в Коннектикуте 1935 года. Ходит за ним другая загадка, производственная: сколько актёров играли братьев Нилса и Холланда Перри? Зритель первого просмотра уверен, что двух — харизматичные мальчишки-близнецы Крис и Мартин Удварноки, судя по титрам и стоп-кадрам. На самом деле драматургия «двух мальчиков» спрятана не в кастинге, а в монтаже: «Mulligan never shows the brothers in frame together. They are always separated by a camera pan or an editing cut», — читаешь в фильмографии, и вторичный просмотр превращается в упражнение по аудиту монтажа. В одном кадре братьев нет никогда, хотя в сюжете они находятся в одной комнате постоянно.
Здесь стоит оговориться: современный зритель, подкованный твист-драматургией от «Шестого чувства» до «Исчезнувшей», скорее всего раскроет главный поворот заранее. Но в 1972-м финал работал как выстрел: выясняется, что один из близнецов давно мёртв (упал в колодец в день одиннадцатилетия), а живший использует бабушкин метод «вхождения в других существ», чтобы носить брата в голове — вместе с его характером и его преступлениями. Guardian в обзоре 2015 года прямо зачисляла фильм в родоначальники цикла «psychological horror movies about possessed and demented children», из которого вышли «Изгоняющий дьявола», «Омен», «Хэллоуин» и «Сияние».
Но настоящая причина, по которой эту историю стоит рассказать, — не монтаж и не твист. «Другой» — единственный фильм, где встретились три биографии о притворстве: актёр, которого студия просила играть самого себя, пока он не сломался; актриса, лишенная сцены за убеждения и ставшая величайшим учителем актёрского ремесла; и два ребёнка, которым режиссёр предложил самим выбрать, кто из них кем будет. Всё вместе — готовый курс по феномену «игры другого».
Томас Лестер Трайон родился в 1926-м в Хартфорде, Коннектикут, в семье владельцев старого магазина мужской одежды; в его роду — колониальный губернатор Нью-Йорка. Отслужил на Тихом океане радистом, выпустился из Йеля со степенью изящных искусств, начал было живопись — и уехал в Голливуд, где при росте под метр девяносто и jawline из рекламы бритвы мгновенно записывали в «новые звёзды». За плечами — диснеевский ковбой Texas John Slaughter, роли в «Самом длинном дне» и «В опасности» рядом с Джоном Уэйном, женитьба и развод. Пиком карьеры стал 1963-й: Отто Преминджер выбрал малоизвестного актёра на титульную роль в дорогой религиозной эпопее «Кардинал».
Эпопея и стала гробом карьеры. Преминджер, легендарный тиран, гонял новичка по дублям: «Preminger would scream at the nervous Tryon, zoom in on his shaking hands, fire him one minute and rehire him the next», — цитирует биографическую статью Майкла Дани работу Джона Макклура. Трайон закончил съёмки в больнице — сыпь по всему телу и отслаивающаяся от нервов кожа. Дальше — роли всё меньшего калибра в фильмах всё меньшего престижа, кокаин и алкоголь, о которых он рассказывал сам, и медленное осознание, что студийная машина видит в нём не актёра, а упаковку. В конце шестидесятых он не продлил контракты, а сел за пишущую машинку — сначала за сценарий некоего кинопроекта, который разросся до романа.
«Другой» вышел в мае 1971-го в Alfred A. Knopf и сделал то, чего другие актёры не добивались: 36-летний дебютант без единой строки за плечами через полгода стоит в списке бестселлеров New York Times — и остаётся там больше полугода. К 1975 году продано 3 594 693 экземпляра — цифра из академического каталога бестселлеров Университета Виргинии; позднейшие сводки округляют до «более 3,5 миллиона». Юмор ситуации подчеркивал не кто-нибудь, а Энтони Бёрджесс: «Like most professional writers, I resent Tom Tryon's The Other, since Tryon should get on with the job of being a good actor and not write good books as well». Ира Левин, автор «Ребёнка Розмари», писал Трайону: «A whirlpool of Oh-My-God horror... Please congratulate Mr. Tryon for me. What a marvelous job he's done».
Рецензенты сразу заметили, что дело не в сюжете. Life назвал Трайона «первым романистом необычайной чёткости», Saturday Review разбирал книгу в паре с «Изгоняющим дьявола» Блатти — два романа о порче детей конкурировали в том же году в одних и тех же топ-10. Кливлендский Plain Dealer сформулировал механику притяжения фразой, которую можно выносить на обложку любого переиздания: «A psychological thriller that you read a second time to see how the author did it». Роман был настоящим суггестивным провокатором: минимум диалогов, интерьерный саспенс, лето 1935-го, ферма, бабушка-русская эмигрантка Ада, которая учит внука «Игре» — искусству забраться в сознание другого существа и чувствовать изнутри. Процедура описана с такой методической точностью («Look hard... feel inside it... into its head... into its heart»), что критики десятилетия спустя узнали в ней... актёрский метод.
Потому что это и был актёрский метод. Ада в романе — бывшая театральная актриса; Ута Хаген, игравшая её на экране, — многолетняя глава нью-йоркской HB Studio, автор «Respect for Acting». Bright Lights Film Journal разложил метафору без обиняяков: Великая Игра Ады — это и есть актёрская школа: «проекция сознания» в персонажа; Трайон просто взял собственную травму многолетнего «пребывания другим» (включая десятилетия скрываемой гомосексуальности — публично он её так и не подтверждал) и переложил её в сюжет о мальчике, играющем мёртвого брата до полной интеграции личностей. Неудивительно, что Стивен Кинг в «Пляске смерти» включил «Другого» в свой канонический список важнейшей хоррор-прозы эпохи, а издание New York Review Books вернуло роман в печать в 2012-м с послесловием Дэна Чаона.
Кастинг бабушки Ады сам по себе — статья. Продюсер Трайон поначалу звал Ингрид Бергман; та отказалась из-за театральных обязательств, и роль получила женщина, которую широкая публика на экране вообще не видела двое десятилетий. К моменту съёмок Ута Хаген была живым классиком: её Марта в бродвейской премьере «Кто боится Вирджинии Вулф?» (1962) вошла в историю, за плечами — многолетняя педагогика в HB Studio: Бродерик, ЛаХти, Дэвис и половина профессии. А ещё — имя из чёрных списков.
Её отношения с маккартизмом описаны скупо и хлёстко. В пятидесятые Хаген, жена Хосе Феррера (сама играла Дездемону в «Отелло» с Робсоном в заголовке, Феррер был Яго), попала в орбиту маккартистских чисток — ассоциация с Робсоном посадила её на голливудский чёрный список, и предлагать ей стали в разы меньше. «That fact kept me pure», — сказала она позже: «этот факт сохранил меня в чистоте». Лишённая экрана, Хаген ушла в преподавание и воспитала поколение, которое в семидесятые вернуло американской игре психологическую достоверность.
Маллиган, по данным AFI и мемуарной литературы, предложил ей Аду как возвращение — первую значимую кино-работу за двадцать лет. Хаген было 52; бабушка в книге описана старше, но актрисе это не мешало: игра «в другую возрастную группу» — та же профессия. Критика единодушно признала игру Хаген открытием фильма; Guardian полвека спустя описывала её как «first and only significant movie performance» — формулировка не исчерпывающая (в 1978-м был ещё «Мальчики из Бразилии» с Грегори Пеком), но масштаб передаёт: после «Другого» больших ролей она больше не искала.
Для Роберта Маллигана «Другой» был первым фильмом после распада творческого тандема с продюсером Аланом Пакулой, вместе с которым он снял от «Пересмешника» до «Up the Down Staircase» целую полку фильмов. Пакула ушёл в параноидальные триллеры, Маллиган после кассового «Лета 42-го» внезапно снял подростковый готик-хоррор вместо ещё одного летнего хита. Смена траектории не случайна: Маллиган всегда снимал детей и подростков как взрослых — «Убить пересмешника» держится на взгляде Скаута, и «Другой» продолжает метод, доводя его до клинического предела.
«I want to put the audience into the body of the boy... a totally subjective one», — формулировал режиссёр. Камера почти не поднимается выше детского роста; взрослые в кадре — как шкафы, крупные, глухие, часто без лиц. Оператор Роберт Сёртиз — ветеран «Последнего киносеанса» и будущий «Аферы» — красит ферму в «шоколадные и кровавые» тона; Роджер Эберт, один из немногих энтузиастов прокатного периода, отбивал нападки «слишком красиво, слишком ностальгически»: «His colors are rich and deep and dark, chocolatey browns and bloody reds; they aren't beautiful but perverse and menacing. And the farm isn't seen with a warm nostalgia, but with a remembrance that it is haunted».
Съёмки шли летом 1971-го в калифорнийском городке Мёрфис (Коннектикут не дал нужной палитры листвы); мальчикам Удварноки — единственная роль в карьере обоих — Маллиган предложил самим выбрать, кто будет Нилсом, а кто Холландом. Это решение выглядит гуманным жестом, а при повторном просмотре — садистской иронией: они выбирали, какой из них станет «живым» и какой «мёртвым». Джерри Голдсмит написал музыку, которую после тест-скринингов порезали больше чем наполовину; полный 22-минутный сюит слушатели услышали только в 1997-м, на перевыпущенном диске «Вальса Мефистофеля».
Технологически «Другой» — аномалия на карте близнецового кино. Эффект «двух близнецов» классически решался техникой: чистые плейты и matte-разделение в «Ловушке для родителей» (1961), стекло перед объективом с заклеенной малярным скотчем половиной кадров — так ещё в 1937-м снимали «Узника замка Зенда»; дальше — сплит-скрин с жёсткой блокировкой камеры и motion-control кроненберговских «Связанных» (1988), сто тридцать twinning-шотов «Адаптации», цифровые двойники «Матрицы». Маллиган и монтажёры решили задачу в ноль долларов: монтаж. Братья никогда не сведены в кадре; разделением служат панорама, проезд, склейка. Никакого сплит-скрина — только дисциплина композиции.
Это не бедность, а концепция. Когда выясняется, что «второго близнеца» не существует, зритель механически перебирает память: а как же сцена, где они рядом? А сцена в погребе? И тут же понимает: нигде. Всегда был один мальчик в кадре — «Холланд», которого мы видим, — это Нилс, играющий по всем правилам метода. Сцена, где Ада заставляет мальчика произнести вслух, что брат мёртв, — это выход из роли, снятый как экзорцизм. Uta Hagen здесь играет актёрского педагога в буквальном смысле: она снимает ученика с роли, которую он больше не может прервать сам.
Вариант финала для ТВ-версии CBS — отдельная строка в истории цензуры: в семидесятых канал заменил последний кадр озвученным ДРУГИМ ребёнком голосом Нилса («Holland, the game's over...»), намекая, что история не окончена и мальчика ждёт лечебница. В исходной театральной версии Нилс просто выглядывает из окна сарая, который сносят бульдозеры вместе с погребом, — и в этой тишине больше ужаса, чем в любой голосовой вставке.
При бюджете 2,25 млн «Другой» собрал около 3,5 млн арендных платежей в США и Канаде — формально плюс, фактически «тихий прокат». Kino Lorber вернул фильм на Blu-ray в 2013-м тиражом в три тысячи нумерованных копий, и переиздание с тех пор стабильно называют возвращением «потерянного шедевра». Судьбу фильма решило ТВ-расписание: регулярные эфиры конца семидесятых сделали его общим воспоминанием поколения, а влияние — фактом проектной документации жанра. «Другой» стал очередным самовоспроизводящимся объектом голливудской истории: книга записала стиль, фильм записал технику, следующее поколение постановщиков заимствовало оба слоя, не читая сносок.
У самого Трайона фильм восторга не вызвал. «Oh, no. That broke my heart. Jesus... That picture was ruined in the cutting and the casting. The boys were good; Uta was good... And, God knows, it was badly cut and faultily directed», — вспоминал он в 1977-м. Парадоксальным образом эта оценка — лучшая рекомендация книги: роман, проданный в 3,5+ миллионов экземплярах, был старше, тише и страшнее своей экранизации. Трайон после «Другого» уже не вернулся к актерству никогда: «Урожай дома» (Harvest Home, 1973) — классика фолк-хоррора, по которой позже сняли мини-сериал «Тёмные тайны убежища» (The Dark Secret of Harvest Home, 1978, с Бетт Дэвис), «Леди» (1974), «Crowned Heads» (1976) — сборник о шоу-бизнесе, по мотивам которого позднее сняли мини-сериал «Голливуд» (2020) — ровный издательский график до конца восьмидесятых.
Умер Трайон в 1991-м от рака желудка в 65 лет. На прощании в Лос-Анджелесе присутствовал Родди Макдауэлл и другие коллеги; племянники выпустили в небо разноцветные шары. Некролог New York Times вышел под заголовком, который сам по себе — эпитафия целой биографии: «Thomas Tryon, Who Quit Acting For a Writing Career, Dies at 65» — «Томас Трайон, бросивший актёрство ради писательства».
«Другой» остаётся в истории не потому, что напугал сильнее всех, а потому, что свёл в одной точке три способа прожить чужую жизнь: актёрство как принуждение (Трайон), актёрство как изгнание (Хаген) и актёрство как болезнь (Нилс). Роман об этом честнее фильма, фильм об этом честнее проката, а история создания честнее обоих: актёр, сбежавший из чужих ролей, написал бестселлер про мальчика, который не смог выйти из роли своего брата. Метафора, в которой себя узнает любая профессия, где платят за то, чтобы ты был кем-то другим. Второй просмотр жёстче первого: уже знаешь, что близнецов двое только в титрах.