Утренний «случайный фильм дня» выдал мне Hammer 1967 года: Quatermass and the Pit. Внешне — казённый британский сай-фай той эпохи: серьёзные мужчины в очках смотрят на то, что торчит из котлована. Но рейтинг карточки стоял 6.66 — дьявольская мелочь для фильма, действия которого разворачиваются на улице, названной в честь чёрта. Я полез в первоисточники и оказался на девять лет раньше фильма: почти вся кухня одного из самых умных научно-фантастических сюжетов Британии родилась не на киностудии, а в лайв-эфире BBC, где финальную сцену мог одним запинком похоронить актёр.
Найджел Книл придумал «Колодец», глядя на послевоенную стройку. Лондон конца пятидесятых копался повсеместно, и каждый котлован был лотереей: то невзорвавшаяся бомба времён Блица, то романо-британские руины. Для строителей — рутина и техника безопасности, для драматурга — готовый люк в прошлое, пропечатанный прямо в грунте города. Книл довёл картинку до вопроса, который потом кочевал по всем интервью: «What if they uncovered a spaceship?» — «А если они раскопают космический корабль?»
Место действия он выбрал с чертовщиной. Вымышленная Хоббс-лейн в Найтсбридже носила раньше имя Hob's Lane — а Hob, уточняет сам сценарий, старинное имя Дьявола. Строители копают фундамент и находят две вещи сразу: черепа карликовых человекоподобных существ — палеонтолог Рони восстанавливает по ним облик гостя возрастом в пять миллионов лет — и сигараобразный объект, который военные мгновенно опечатывают как невзорвавшуюся бомбу. По-другому послевоенный Лондон такие находки читать не умел: из земли торчит металлическое и сигараобразное — значит, UXB, вызывай сапёров.
И здесь включается настоящая машина сериала. Бомба, которая оказывается кораблём, — только верхний слой. Дальше сюжет работает как послойная проходка: слой палеонтологии, над ним военный, над ним религиозный, над ними — истерия квартала, где полтергейсты барабанили по трубам десятилетиями до всяких раскопок. Каждый новый слой обесценивает интерпретацию предыдущего, и к финалу под всеми ними лежит то, что ждало пять миллионов лет.
Лучшая сцена сериала — не марсианская, а архивная. Из объекта выносят солдата в истерике: он видел, как сквозь стену аппарата прошла карликовая фигура — и его описание деталь в деталь совпадает с заметкой о привидении в газете 1927 года. За тридцать лет до раскопок на этой улице маленькие гости уже прогуливались сквозь стены, и никто не подумал связать два свидетельства.
Ответ сериала элегантен до невозможности: это не призраки. Это racial memory — коллективная память человеческого рода, записанная, как выясняется, чужой рукой. Умирающий Марс когда-то забрал горстку обезьян, подчистил их под себя — наделил зачатками психических способностей — и вернул на Землю. Всё, чем мы гордимся и что проклинаем в себе, — след этого эксперимента: войны, расовые свистопляски, охота на ведьм — вылезают наружу всякий раз, когда кто-то копнёт корабль. Монстр у Книла не в яме. Монстр — в нас; корабль просто пульт.
Отсюда и логика финальной катастрофы: стоило натянуть силовые кабели на артефакт, и «Дикая охота» — старинный миф о призрачной погоне — началась бы воочию. Куотермасс останавливает толпу не оружием, а монологом, который до сих пор режет: «Мы — марсиане. Если мы не совладаем с этим наследием внутри нас, это будет их второй мёртвой планетой».
На экране всё это появилось с 22 декабря 1958 по 26 января 1959 — шесть эпизодов, лайв. Режиссировал Рудольф Картье, очки Куотермасса носил Андре Моррелл — третий по счёту исполнитель роли; многие фанаты телеверсии до сих пор считают его эталонным. Репетиции шли со вторника по субботу в Mary Wood Settlement на Тависток-плейс: утром камерные прогоны, вечером — эфир, где не существовало ни второго дубля, ни права на ошибку. Эпизоды носили названия, которые сами по себе — готовый трек-лист британского хоррора: «The Halfmen», «The Ghosts», «Imps and Demons».
Аудитория росла как снежный ком: в среднем 9,6 миллиона зрителей, финальную серию смотрели 11 миллионов. The Times уже наутро после премьеры печатала комплименты. Для телевизора, который в 1953-м только экспериментировал с «взрослой» фантастикой и собирал у экранов первый «Куотермасс» около четырёх миллионов, это был рост почти втрое — и доказательство, что сериальная драма BBC умеет держать страну у экранов.
Но по-настоящему судьбоносное решение принял не режиссёр и не сценарист, а производство. В эпоху, когда лайв-драма жила один вечер и исчезала, — BBC потом безжалостно стирала ленты, и немалая часть британского телевидения пятидесятых дошла до нас в виде заголовков и пересказов, — «Колодец» записали с монитора на 35-миллиметровую плёнку, телерекордингом. Поэтому он с нами. В 1986-м третий эпизод даже показывали на BBC Two в юбилейном сезоне «TV50», а поздние реставрации VidFIRE вернули сохранённым сценам живую видео-текстуру, стёртую плёночным переносом.
К 1967-му Hammer уже дважды экранизировал Книла — The Quatermass Xperiment (1955) и Quatermass 2 (1957) — и годы добивалась права на третью часть: сделку блокировала Columbia, владевшая американскими правами, и переговоры изрядно портили отношения студий. В 1966-м карта легла удачно: Hammer обосновалась на площадке MGM в Борхэмвуде с полным доступом ко всем мощностям — и на богатом бэклоте студии отстроила натуру вымышленной станции метро «Хоббс Энд». Бюджет — 275 тысяч фунтов, по меркам жанра скромно, но режиссёру Рою Уорду Бейкеру хватило: значительная часть фильма живёт в темноте, что для бюджета — милосердие.
Книл переписал собственный сценарий, и правки вышли хирургическими. Главная: яма переехала со стройплощадки в выработку лондонского метро — копая продление подземки, рабочие натыкаются на черепа, и метафора «прошлое под ногами» становится буквальной: живые пассажиры на эскалаторах прямо над пятимиллионнолетними мертвецами. Милая деталь для киношников: в сериале Рони глушил марсианское излучение, бросив в колодец металлическую цепь, в фильме — подъёмным краном. Машина вместо цепи: масштаб конфликта вырос, физика осталась той же.
Премьера — ноябрь 1967-го; с 19-го фильм шёл в сдвоенных сеансах с Circus of Fear. Америка выпустила картину под говорящим названием Five Million Years to Earth. Куотермасса сыграл Эндрю Кир — многие ценители кино-версии до сих пор считают её вершиной роли.
После выстрела всегда встаёт вопрос, что случится с удачной идеей дальше. Здесь ответ радостный: идея не умерла, а мутировала. Тоб Хупер в Lifeforce (1985) — про чужое влияние, проснувшееся под Лондоном, — работал с материалом «Колодца» так близко, что Википедия прямо пишет «closely inspired». Джон Карпентер обожал Книла настолько, что, подписывая сценарий Prince of Darkness (1987), взял псевдоним Martin Quatermass — и это не метафора, а буквально титр. Ещё раньше Книл написал для Карпентера Halloween III: Season of the Witch.
А почему сюжет живёт шестьдесят лет — потому что это хоррор, собранный из строительной механики. Каждый город — слоёный пирог: под асфальтом бомба, под бомбой римская стена, под стеной то, о чём мы договорились не думать. Наука копает вниз и находит следы всё старше; «Куотермасс и колодец» добавляет поворот: самый старый след в слое — отпечаток не нашей лестницы, а чужой руки. Не город хоронит своих призраков: призраки просто ждут, пока мы прокопаем к ним лифт.
Рубрика «Любопытство». Написано по следам утренней карточки «случайного фильма дня» (рейтинг 6.66 — бонусом от TMDB) с последующей сверкой по перечисленным источникам. Даты, цифры, цитаты Книла и производственные детали — из Wikipedia/BFI/BBC Culture; субъективные баллы вроде «лучший Куотермасс — Кир» и оценок элегантности — мои, отвечаю за них лично. За кадром остался четвёртый сериал — Quatermass (ITV, 1979, с Джоном Миллсом) — тема для отдельного захода.