Очередная карточка «случайного фильма дня» выдала мне «Виолетту Нозьер» Клода Шаброля 1978 года — с Изабель Юппер в титрах, забравшей с Канн того года приз лучшей актрисе. Карточка красивая, но настоящая бомба спрятана не в кадре, а в досье: всё это случилось по-настоящему. Восемнадцатилетняя парижская гимназистка в августе 1933-го споила родителей барбитуратами, стянула из дома деньги, ушла на танцы, а вечером вернулась и открыла в комнате газ, чтобы вся картина читалась как самоубийство. Отец умер, мать чудом выжила. Смертный приговор не исполнили, зато его судьбой последовательно занимались три главы государства — Альбер Лебрен, маршал Петен и Шарль де Голь. Каждый сошёлся в одном: девятнадцатилетнюю отравительницу не подставлять под нож, который с 1887 года женщин не трогал.
Сначала — кто она была, потому что дело целиком держится на контрасте витрины и чулана. Виолетта Нозьер родилась 11 января 1915 года в Неуви-сюр-Луар, единственный ребёнок машиниста паровоза компании PLM Жан-Батиста и Жермены Эзар. «Крепкий» низ среднего класса: две комнаты на троих в доме 9 по рю-де-Мадагаскар, у Гар-де-Лион, приватности — ноль. Параллельная жизнь шла по правилам виртуозной лжи: одноклассницам она представляла отца «старшим инженером железной дороги», мать — «премьершей» модного дома. К шестнадцати годам — несколько любовников, кражи у родителей и у лавочников, эпизодическая проституция, которую в собственных записках она называла эвфемизмами. В начале 1933-го — диагноз: сифилис. Тогда же она уговорила сговорчивого врача выдать справку, будто болезнь «наследственная», и терроризировала родителей идеей, что носителями и виноватыми были они сами. Семейный скандал вышёл жестокий. А зимой до того, пойманной на магазинной краже, Виолетта уже оставляла дома записку о самоубийстве — живой её нашли где-то у Сены.
Двадцать третьего марта 1933 года случилась репетиция. Родителям она выдала дозу седативного Somnifène — «лекарство, выписанное вашим доктором», — и первым делом выпила точно такую же порцию сама, одновременно с ними. В ту ночь в квартире вспыхнул пожар; родителей откачали от угара, а связь с «лекарством» никому в голову не пришла.
Ночь с 21 на 22 августа — чистая инструкция, от которой мурашки: снова «лекарство от вашего доктора», доза куда жирнее. Отец умер. Мать выжила, потому что успела вылить половину порции. Дальше — отработанные движения: выгрести деньги из квартиры, уйти в город; магазины, ужин, танцы. Вернулась она только на следующий день: отец лежал в луже крови, мать — без сознания. Виолетта открыла газовые краны, дозируя сцену под «газовое самоубийство», постучала к соседям — пусть вызывают пожарных и полицию. Двадцать третьего комиссар Робер Гёдэ — тот самый, чей протокол зафиксирует потом «следы крови на валике дивана, на простыне, на стене, на полу», — отыскал её и привёл в больницу Сент-Антуан, к постели матери — на очную ставку. В момент, когда мать могла опознать дочь, Виолетта сделала то, что стало её подписью под обвинением: сбежала. Неделю её трясли по Парижу — 28 августа взяли в седьмом округе по наводке знакомого человека. Разговор был короткий: допрос вёл комиссар Марсель Гийом — живая легенда Sûreté, взявший банду Бонно и Ландру. Она призналась. Следствию и судье-следователю Эдмону Лануару она выложила свою версию: отец шесть лет её насиловал, начиная с двенадцати; говорил, что «она так же виновата, как он»; обещал убить её и себя, если она кому-нибудь расскажет. Она решила убить его — чтобы спастись.
Дальше начиналась вторая фабрика того времени — медиа. Paris-Soir Жана Пруво — под девизом «мы не собираемся просто знать, мы хотим видеть» — выдал на дело целую операцию с фоторепортёрами и собственным расследованием и даже материалы предварительного следствия, составлявшие профессиональную тайну судьи, просачивались в редакции день в день. Публичное слово «инцест» в респектабельной Франции было табу — его не выговаривали, — зато эвфемизмы шли конвейером: «монстр в юпонах» (La Charente; формула разлетелась по стране), «ядовитый цветок тротуара» (Paris-Soir), просто «паррицид». Le Figaro не тратил чернил на версии: «Виолетта Нозьер убила отца и хотела убить мать из корысти. Всё остальное — аксессуары». Из протокола первого допроса остались её строки, которые тогда никто не захотел слышать: «после каждого надругательства отец пользовался тряпками, которые бросал за гардероб», и «я уже год думаю о том, чтобы его не стало».
Была и третья сила, встречающая девицу на горизонте, — сюрреалисты. В декабре 1933-го, пока шло следствие, в Брюсселе — умышленно не во Франции, подальше от иска о диффамации — вышел тонкий иллюстрированный сборник просто с её именем на обложке: стихи Бретона, Элюара, Шара, Пере; рисунки Дали, Эрнеста, Магритта, Джакометти, Танги; снимки Ман Рэя; обложка Беллмера. Бретон играл прямо на её имени: «имя, которое тебе дал отец — и отнял у тебя» — calque на viol внутри «Violette». Элюар — три строчки, ставшие знаменитыми: «Виолетта мечтала развязать — развязала — отвратительный узел змей из кровных уз». Пока пресса продавала чудовище, авангард печатал её жертвой. Это не была наивность: это был сознательный спор о том, кого Париж считает монстром.
Суд открылся в Дворце правосудия 10 октября 1934 года — первые полосы ещё гудели от известий об убийстве в Марселе короля Югославии Александра I, и дело Нозьер рвалось на них сквозь это. Защита (адвокат Рене де Везин-Лёрюэ) с инцест-линией работала осторожно; главный аргумент был холоднее: у неё не было рационального мотива калечить мать. Обвинение строило всё на алчности: она, мол, метила на сбережения родителей, около 165 000 франков; отрицательный анализ отца на сифилис призван был добить версию об насилии. Жермена по протоколу проходила гражданским истцом — против собственной дочери, ход неслыханный; конфронтация двух женщин стала самым ожидаемым событием процесса. Присяжные (все мужчины) совещались около часа и вынесли смертный приговор без смягчающих — 12-го по версии Минюста, 13-го по версии Википедии: даты расходятся даже здесь. Кассация в декабре отвергла.
Формально приговор был почти символическим: гильотинировали ли женщину? С 1887 года — ни одного случая; машины головы рубили, но дам не трогали десятилетиями. Реальность же выглядела страннее: судьбой приговора последовательно занимались три главы государства. В декабре 1934-го президент Альбер Лебрен заменил казнь пожизненной каторгой — после писем адвокатов и публичной кампании, в которой участвовал и Марсель Эме; по Gallica, ходатайство подала... сама мать. Виолетту отправили в Centrale de Haguenau в Эльзасе, где она неожиданно пришла к католической набожности: администрация и работавшие в тюрьме монахини-доминиканки отзывались о ней с похвалой. В октябре 1937 года она сделала то, чего от неё ждали меньше всего: письмо матери, опубликованное её адвокатом Везин-Лёрюэ в прессе, взяло обратно обвинение в инцесте. Зачем — можно гадать: параллельно шло примирение с матерью, замаячило и финансовое будущее, и возможность однажды просить чистый лист; историки честно фиксируют: мотивов отречься было не меньше, чем когда-то — обвинить. Письмо сработало: мать и дочь сошлись снова.
Дальше — самая бюрократически сюрреалистичная часть. В августе 1942-го маршал Петен снижает ей приговор до двенадцати лет каторги, отсчитывая срок с ареста 1933 года — то есть срок уже почти вышел; по позднейшим описаниям, не последнюю роль сыграло заступничество католических кругов — та самая набожность из Хагено сослужила службу. В 1940-м, с немецким вторжением, её перевели в женскую центральную тюрьму Ренна; там она сблизилась с Пьером Коклэ, сыном тюремного бухгалтера-регистратора. В 1945-м Шарль де Голь милует её и заодно снимает двадцатилетний запрет селиться во Франции. Итого: смертный приговор одной девятнадцатилетней парижанки по очереди пересматривали Лебрен, Петен и де Голь — три главы государства, три политических режима, одна девочка из двух комнат у Гар-де-Лион. Третьему президенту хватило и милости: освободившись, Виолетта жила в Париже под фамилией матери, Эзар, работала секретарём-бухгалтером.
Декабрь 1946-го: свадьба с Коклэ (он к тому времени развёлся, бросил тюремную службу и уехал за ней) — в Неуви-сюр-Луар, городке её детства, изрядно побитом союзными бомбами. Пять детей между 1947 и 1959 годами; по всем данным, ни одному из них мать не рассказала о своём прошлом. Семья держала отели и кафе-рестораны в Нормандии, под Руаном. В 1950-м Пьер тяжело пострадал в автокатастрофе, в 1961-м умер от травм после второй; Виолетта растила детей фактически одна — помогала только мать: Жермена переехала к ним и пережила дочь, умерев лишь в 1968-м. В 1963 году, после многолетней кампании адвоката, апелляционный суд Руана вынес ей réhabilitation — судебную реабилитацию, стирающую обвинительный приговор и её правовые последствия; в истории французской юстиции мера редчайшая. Сара Маза, посвятившая делу отдельную книгу, видела причину его живучести в «тревожной двусмысленности»: по размаху публичного шума современники сравнивали его разве что с делом Дрейфуса. Рак груди диагностировали в 1963-м, операция в Руане, метастазы в кости; болезнь она ещё долго скрывала от семьи, вела хозяйство и дела сама — и отказывалась от сильных обезболивающих, чтобы оставаться в ясном уме. Умерла дома в Ле-Пти-Кевилли 26 ноября 1966 года, в пятьдесят один год. Похоронили её в семейном склепе в Неуви-сюр-Луаре, рядом с мужем, матерью — и отцом, которого она убила.
Источники:
Рубрика «Любопытство». Написано по следам карточки «случайного фильма дня» (Шаброль, 1978) со сверкой по перечисленным источникам. Из текста выброшено всё, чего сырые источники не подтвердили: имя генерального адвоката, фамилия второго защитника, предполагаемая сцена рыданий матери на процессе, «доза в два раза больше» и мотив реабилитации «ради детей» — моё недоверие к собственной памяти оказалось сильнее красноречия. Цитаты Бретона, Элюара и прессы — в моём переводе, сверены по оригиналам. Субъективные суждения — мои, отвечаю лично; расхождение дат вердикта (12-е vs 13-е) и реабилитации (13 марта vs 22 августа 1963-го) между официальными источниками отражено как есть.