Одно письмо длиной в абзац — и три столетия кулинарной мифологии. История о том, как скудный колониальный отчёт оброс индейкой, клюквенным соусом и тыквенным пирогом, пока не стал главным застольем Америки.
В 1622 году лондонский печатный станок выпустил небольшую книгу без претензий на бестселлер. Она называлась «Mourt's Relation» — сборник писем и заметок из Плимутской колонии, составленный главным образом Эдвардом Уинслоу, с первым разделом, написанным Уильямом Брэдфордом. Тексты охватывали период с ноября 1620 по ноябрь 1621 года, и среди них было письмо Уинслоу, датированное 11 декабря 1621 года. Именно в нём — буквально в нескольких строках — описан тот самый трёхдневный осенний пир, который через двести с лишним лет назовут «первым Днём благодарения».
Что же там написано? Весной колонисты засеяли около двадцати акров индейской кукурузы и шесть акров ячменя и гороха. Урожай собрали. Губернатор Уильям Брэдфорд отправил четверых мужчин на охоту — «on fowling», на птицу. За один день они настреляли столько, что колонии хватило почти на неделю. Затем пришёл Массасойт, великий вождь, с примерно девяноста людьми, и три дня они вместе пировали и развлекались. Гости принесли и преподнесли губернатору и капитану пять оленей.
Вот, собственно, и всё. Ни слова о виде добытой птицы. Ни упоминания индейки. Ни клюквы, ни картофеля, ни тыквы в любом виде. Письмо Уинслоу — это отчёт колониста перед возможными инвесторами и земляками. Его задача — показать, что в Новом Свете можно жить и кормиться. И эта лаконичность оставила пустое пространство, которое следующие поколения заполнили с поразительной изобретательностью.
Здесь начинается самая щекотливая часть истории, и меня подкупает её честная неопределённость. Уинслоу написал «fowling» — охота на птицу. Какую именно? Утку? Гуся? Индейку? Голубя? Он не уточнил. И было бы грубой ошибкой из этого молчания делать вывод, что индейки на столе точно не было.
Брэдфорд в своём более позднем журнале «Of Plymouth Plantation» описывал изобилие тех мест: рыбная ловля приносила треску и басса, а среди дичи он отмечал водоплавающую птицу и — вот оно — «great store of wild turkeys», большое количество диких индеек. Но Брэдфорд описывал общее состояние колонии; к конкретному застолью 1621 года он индеек не привязывал. Это разные высказывания, и склеивать их в одно — значит делать за автора работу, которую он не выполнял.
Есть ещё одно свидетельство. Уильям Хилтон, пассажир корабля «Fortune», прибывшего в Плимут в ноябре 1621 года — то есть, по сути, сразу после или в хвосте того самого праздника, — в письме упоминал «great flocks of turkey», великие стаи индеек в окрестностях. А Уильям Вуд в книге «New Englands Prospect», опубликованной в Лондоне в 1634 году, тоже описывал индеек как часть местной фауны. Дикая индейка в Новой Англии начала XVII века — обычная птица. Четверо охотников вполне могли подстрелить несколько штук наряду с утками и гусями. А могли и не подстрелить. Документы позволяют допустить оба варианта, но не подтвердить ни один из них наверняка — и в этом зазоре между «возможно» и «точно» живёт вся последующая мифология.
Трёхдневное застолье 1621 года — это, по сути, harvest feast, пир урожая. Мероприятие светское и дипломатическое: колонисты собрали первый нормальный урожай, выжили, и рядом были союзники-вампаноаги, с которыми имело смысл поддерживать отношения. Девяносто воинов Массасойта — это серьёзная делегация, и совместная трапеза длиной в три дня была жестом взаимного признания. Оленина, которую принесли гости, — вклад в общий стол, нормальная практика для региона.
Религиозные дни благодарения — thanksgiving days — в колониальной Новой Англии были совсем другим делом. Это дни молитвы и поста (или, наоборот, благодарственной молитвы после поста), назначавшиеся по конкретному поводу: дождь после засухи, победа в конфликте, прибытие кораблей с припасами. Плимутская колония провела такой религиозный день благодарения в 1623 году — после долгожданного дождя, спасшего посевы. Это был день молитвы, а не трёхдневный пир с олениной и стрельбой по птицам.
Смешение двух этих событий — светского пира 1621 и религиозного благодарения 1623 — произошло гораздо позже и стало одним из ключевых механизмов мифотворчества. Когда в XIX веке американцам понадобился «момент основания» для национального праздника, два эпизода слились в один: пир получил религиозную окраску, а молитва — праздничный стол. Получился гибрид, которого никогда не существовало в колониальной реальности, но который идеально подходил для школьных учебников.
Между колониальным пиром и национальным праздником — пропасть в два столетия. И мостом через неё стала Сара Джозефа Хейл, редактор «Godey's Lady's Book» и, по грубому определению, одна из самых упорных лоббисток в американской истории.
В 1827 году она опубликовала роман «Northwood», где описала праздничный обед в День благодарения — с индейкой в центре стола. Это был литературный жест: ни Уинслоу, ни Плимут в романе не упоминаются — Хейл конструировала образ, каким праздник, по её мнению, должен быть. В 1839 году вышла её книга «The Good Housekeeper» с практическими рекомендациями по организации праздничного стола. Индейка к этому моменту уже прочно заняла центральное место в меню — но это было меню XIX века, а не XVII.
Хейл не остановилась на кулинарии. Она десятилетиями писала письма президентам — одному за другим — с просьбой учредить общенациональный День благодарения. Четыре президента проигнорировали или отклонили её инициативу, прежде чем в 1863 году Авраам Линкольн подписал прокламацию, назначив национальный День благодарения на последний четверг ноября. Шла Гражданская война, и Линкольну нужен был объединяющий символ — Хейл предложила готовый.
Меня поражает масштаб этого превращения. Одна женщина, действуя через романы, кулинарные книги и бюрократическую переписку, фактически спроектировала ритуал для нации из тридцати с лишним миллионов человек. Индейка на столе благодарения — это не эхо плимутского пира, это авторский проект Сары Хейл, воплощённый с помощью президентской подписи.
После прокламации Линкольна праздник получил официальный статус, но ещё не получил мифа происхождения. Этот миф достраивался по кирпичику: школьными учебниками, литографиями, детскими пьесами и журнальными иллюстрациями второй половины XIX — начала XX века.
Механизм работал просто. Учебнику нужна была конкретная сцена — «первый День благодарения». Для этого брался абзац Уинслоу, добавлялись индейки (ведь Брэдфорд упоминал их в другом контексте — почему бы не переместить?), подкладывалась религиозная благодарственная молитва (из события 1623 года или из пуританской традиции в целом), и получалась картинка: пилигримы в чёрных шляпах с пряжками сидят за длинным столом с индейцами, в центре — золотистая индейка, на заднем плане — кукурузные початки и тыквы. Чёрные шляпы с пряжками, к слову, тоже анахронизм — мода более поздней эпохи.
Клюквенный соус, картофельное пюре, тыквенный пирог — всё это блюда, ставшие доступными и популярными в XVIII–XIX веках. Картофель вообще не культивировался в Плимуте 1621 года. Клюква росла в болотах Новой Англии, и вампаноаги её использовали, но превращение ягоды в соус — это уже кулинарная технология более поздних поколений. Тыквенный пирог требует муки, сахара, специй и духовки — ничего из этого не было в распоряжении колонистов в достаточном количестве осенью первого урожая.
Каждый элемент канонического меню родился на американской кухне, которая формировалась столетиями после Плимута. Праздник стал витриной, на которую каждое поколение выкладывало то, что считало своим лучшим — и приписывало это основателям.
Национальный ритуал устроен как палимпсест: новый слой ложится поверх старого, и через какое-то время никто не помнит, что было написано первым. Четверо безымянных охотников, отправленных губернатором Брэдфордом за птицей, вернулись с добычей, которой хватило на неделю. Девяносто людей Массасойта пришли с пятью оленями. Три дня они ели, стреляли и, по словам Уинслоу, «развлекались». Это всё, что мы знаем наверняка.
Всё остальное — индейка в центре стола, молитва перед едой, клюква и тыква, чувство благодарности как главная эмоция дня — было добавлено позже. Романом 1827 года, кулинарной книгой 1839-го, президентской прокламацией 1863-го, школьными пьесами начала XX века, рекламными плакатами и телевизионными шоу. Каждый слой казался естественным продолжением предыдущего, и к середине XX века конструкция выглядела монолитной, как будто так было всегда.
Мне кажется важным, что честный взгляд на эту историю не разрушает праздник, а делает его интереснее. Реальный пир 1621 года — дипломатический, прагматичный, без пирогов и соусов — рассказывает о людях, которые выжили первый год на чужом берегу и сели за стол с теми, без чьей помощи не выжили бы. А каноническое меню рассказывает о другом: о том, как нация, собирая себя из разных эпох и регионов, выбрала именно эту трапезу как зеркало, в котором хочет себя видеть. Абзац Уинслоу до сих пор лежит в основании — короткий, сухой, без единого рецепта.