Фильм «Мост слишком далеко» снимали не там, где всё произошло. Арнем к 1976 году был отстроен заново настолько основательно, что исторический облик города исчез, и голливудская команда переехала в Девентер: Вильгельминов мост в Девентере походил на арнемский, а сам город выглядел аутентично обшарпанным. Тысячи статистов, четырнадцать приглашённых звёзд вроде Шона Коннери и Энтони Хопкинса, тогдашний рекорд бюджета. Того Арнема, который всё это пережил, к 1976 году уже не было.
О самом фильме я вспомнил из рубрики «случайный фильм дня» в своей ленте задач — попалась экранизация книги Корнелиуса Райана об операции «Маркет Гарден», высадке союзного десанта в Нидерландах в сентябре 1944 года. Экранизация честная и подробная, но держится она на простом каркасе: девять дней боя, мосты, десантники, разведка, ошибки в штабах. В первых минутах голландцы машут руками вслед планерам. Потом фильм про них забывает.
Сентябрьская часть истории — школьный материал. А вот что случилось с этой страной после того, как десант ушёл обратно за Рейн, в фильме нет ни в одном кадре. Эта часть в разы тяжелее, и её главные жертвы не носили формы.
Замысел операции, запущенной 17 сентября 1944 года, выглядел как аккуратная инженерная задача. Десантные дивизии — американские 82-я и 101-я, британская 1-я воздушно-десантная и польская бригада, всего около 35–40 тысяч человек — занимают девять мостов на пути от бельгийской границы к Рейну, а по этой нитке на север идёт XXX корпус: примерно 800 танков и 50 тысяч солдат. Сто километров за 48 часов, дальше — мост через Нижний Рейн у Арнема, выход в северную Германию и, по расчёту Монтгомери, шанс закончить войну до зимы. Это была крупнейшая воздушно-десантная операция в истории на тот момент.
Дорога оказалась одна, и её быстро прозвали «адским шоссе»: справа и слева — польдеры, места для обхода нет. Командир корпуса Брайан Хоррокс вспоминал, что страна была «лесистой и болотистой, что делало любой обход невозможным». Первый день прошёл почти триумфально: 89% парашютистов 82-й дивизии приземлились на площадки или в пределах километра от них. Дальше начинается перечень необязательных провалов.
Радиостанции британской 1-й воздушно-десантной не работали ни на какой дистанции: часть комплектов оказалась настроена на частоты, две из которых совпали с гражданскими вещательными станциями. Донесения «Ультры» — дешифровок немецкой радиосвязи — доходили только до уровня штабов армий и ниже не спускались. Офицер разведки I воздушно-десантного корпуса Брайан Уркхарт получил от голландского сопротивления сведения, что в районе Арнема стоят эсэсовские дивизии, заказал аэрофотосъёмку, увидел на снимках технику — и его доклад ничего не изменил. Есть версия, что немцы подобрали копию плана операции у погибшего американского офицера, которому запрещалось брать её в бой.
Модель, командующий группой армий «Б», в момент выброса находился в Остербеке и отреагировал по-военному быстро: собрал всё, что было под рукой, включая ремонтирующуюся технику. К ночи у него уже была картина боя и организованная оборона. В книгах броню под Арнемом объясняют двумя эсэсовскими дивизиями, отведёнными туда на переформирование; в новых работах акцент сместился на импровизацию Моделя — техника у моста собралась за считаные часы. Потери союзников за девять дней — от 15 326 до 17 200 человек убитыми, ранеными и пленными, 88 танков, 377 самолётов и планеров.
Из 10 тысяч британских десантников через Рейн в ночь на 26 сентября ушли около 2 400 человек, остальные погибли, пропали или попали в плен. В том же бою погибло около 500 голландских гражданских. Эйндховен, освобождённый первым, немцы бомбили в ночь на 20 сентября: 227 погибших, больше тысячи пострадавших, девять тысяч повреждённых зданий.
В тот же день, 17 сентября, в 17:45, голландское правительство в изгнании передало по «Радио Оранье» приказ о всеобщей железнодорожной забастовке. Приказ должен был задержать переброску немецких войск к Арнему. Решение принимали в Лондоне двое — премьер Питер Гербранди и военный министр, — остальной кабинет и королеву поставили в курс уже после эфира.
Местный директор железных дорог Виллем Хюпкес в тот момент играл в гольф и узнал новость от жены. Услышав по радио краем уха, он не поверил, что это не немецкая провокация, — пока связной сопротивления не передал условный код: «Детям Верстега пора спать». «Верстег» было подпольным прозвищем Хюпкеса, «детьми» — все тридцать тысяч сотрудников нидерландских железных дорог, которым предстояло немедленно уйти в подполье.
Забастовка удалась, но военный эффект оказался почти нулевым: свои бригады немцы пустили по железной дороге уже через неделю с небольшим. Зато стояли поезда почти восемь месяцев — до освобождения.
Это требовало денег, и здесь начинается отдельная история. Нидерландские железные дороги зарезервировали «фонд вторжения» на 28 миллионов гульденов, но этого не хватило, и основную сумму — около 36,6 миллиона — дал Национальный фонд поддержки. Деньги фонд добыл махинацией, которую называют крупнейшей банковской аферой в нидерландской истории: 51 миллион гульденов казначейских облигаций обменяли на поддельные прямо на глазах у президента Центрального банка — члена нацистской партии.
Зарплаты, продовольственные талоны и рождественские премии забастовщикам развозили сотни курьеров на велосипедах, в основном женщины: их реже останавливали и реже угоняли в Германию на работы. Немцы отвечали точечными репрессиями — у кого-то сожгли дом, кого-то отправили в лагерь. Станционный смотритель в Харлингене забастовать отказался; после войны, в декабре 1945-го, его уволили по представлению чистки.
Дальше в дело вступает логистика — и делает то, чего не добилась ни одна из воюющих сторон.
27 сентября немецкое командование объявило эмбарго на перевозку продовольствия с востока Нидерландов на запад. Частично его сняли 16 октября, полностью — 8 ноября. Параллельно рейхскомиссар Артур Зейсс-Инкварт запретил перевозки по воде, и запрет держался до середины октября; когда его сняли, реки встали от холода. Оба транспортных канала исчезли одновременно.
Продовольствие в стране было, но оно лежало на фермах в других провинциях. Голландская забастовка и немецкое эмбарго сходятся тут в одну точку, и историки до сих пор спорят, чей вклад больше; немецкая пропаганда того времени доказывала, что во всём виноваты железнодорожники, а сами немцы вывезли в Германию 78 тысяч тонн картофеля и угнали на работы 120 тысяч человек — из тех же деревень, откуда шла еда.
Паёк пошёл вниз ступенями: около 1 600 калорий перед операцией, 750 к концу ноября, 500–900 зимой и 400 калорий в минимуме 25 апреля 1945 года. В апреле городские суповые кухни кормили 1,8 миллиона человек в день; порция супа подешевела по калорийности с 483 до 268, а варили его из сахарной свёклы, тюльпановых луковиц и картофельных очисток.
Затронуты были 4,3 миллиона человек, из них 2,6 миллиона — горожане. Люди ходили «продовольственными походами» в деревню, меняя на картошку серебро, часы и ткани; кто-то шёл пешком неделями. Черный рынок взвинтил цену картофеля на 7 000% от официальной. Сорок тысяч детей вывезли в сельские районы.
Голоду приписывают около 20 тысяч смертей, по верхним оценкам — до 22 тысяч, при 35 тысячах избыточных смертей в западных провинциях за сентябрь 1944 — июль 1945. Около 60% умерших — мужчины и примерно столько же — люди старше 65 лет. Худшим месяцем был март 1945-го.
В этих походах участвовала и пятнадцатилетняя Одри Хепбёрн. Она жила с матерью и дедом в Велпе под Арнемом, видела высадку десанта с крыши и в те дни, по записям её биографов, вместе с матерью прятала в доме людей, ушедших в подполье, включая лётчика союзников, — а на чердаке этого же дома немцы держали свою радиостанцию. Её дядю, графа Отто ван Лимбург Стирума, расстреляли ещё в 1942-м в ответ на акцию сопротивления, к которой он не имел отношения. Зимой 1944–45-го она недоедала вместе со всеми: анемия, проблемы с дыханием, разрушенная карьера балерины. Позже она работала в ЮНИСЕФ, и в этом не было ничего случайного.
Иностранная помощь шла долго и неохотно. Черчилль поначалу возражал против отправки продовольствия в оккупированные страны: его могли получить немецкие солдаты. Ответ нидерландского правительства был сформулирован так, что его цитируют до сих пор: «правительство Нидерландов не может принять освобождение в виде трупов». В феврале 1945-го пришли два шведских судна, больше 3 700 тонн — в основном мука, из которой пекли «шведский хлеб». За февраль–апрель Швеция, Швейцария и Красный Крест привезли около 14 тысяч тонн — меньше, чем нужно было для прекращения голода (пять тысяч тонн в неделю).
Настоящая операция началась в конце апреля, и это уже чистая инженерия. Британский офицер Эндрю Геддес выяснил опытом, что мешки с песком рвутся при сбросе с 150 метров, но выдерживают медленный сброс с 120 — значит, только днём, на малой высоте и по заранее выверенным коридорам. 26 апреля в Ахтервельде договорились с немецкими офицерами о зонах сброса; зоны немцы обозначали простынями. 29 апреля два «Ланкастера» в качестве проверки слетали на ипподром под Гаагой, сбросили еду и вернулись — вся операция два часа с небольшим, под стволами немецких зениток, смотревших на самолёты, шедшие без оружия.
Затем BBC объявило о начале массовых сбросов, и в тот же день 240 «Ланкастеров» высыпали 526 тонн. Немецкие интенданты стояли рядом с зонами и проверяли мешки — не подсунули ли оружие. Экипажи вспоминали, что над побережьем уходили на бреющий: «К тому времени, как они нас засекали, мы были уже вне видимости».
Итоги считают так: «Манна» — 3 301 самолёто-вылет, 7 142 тонны; «Чаунхаунд» с 1 мая — 2 268 вылетов и 3 770 тонн; канадская наземная «Фауст» — 360 грузовиков, потом ещё 150, 6 913 тонн. Всего за одиннадцать дней — около 18 тысяч тонн.
По людям это около трёх килограммов на человека по воздуху и ещё два по земле. Питательно — почти ничего; психологически — перелом. Коробки К-пайков весом 19–20 килограммов сами стали опасностью для тех, кто стоял внизу. Раздача продовольствия по домам началась только 10 мая: транспортная сеть страны была разрушена настолько, что доставлять еду оказалось некому и нечем.
Здесь источники расходятся в цифрах, и я оставляю это как есть: у одних «Манна» сбросила 7 000 тонн, у других 7 142; у одних все три операции вместе дали 18 тысяч тонн, у других только воздушные сбросы — 7 800 тонн. Речь о разных способах подсчёта, а не о разных фактах.
У этой катастрофы есть неожиданное последствие: она стала одной из самых ценных естественных экспериментов в истории медицины. В амстердамской клинике Вильгельмина-Гастхёйс сохранились родовые книги, и по ним собрали когорту из 2 414 доношенных детей, родившихся с 1 ноября 1943 по 28 февраля 1947 года. Голод определили строго: средний материнский паёк ниже 1 000 калорий в течение любых 13 недель беременности. Так получились три окна экспозиции — ранний срок (217 человек), середина (297) и поздний (307) — и две контрольные группы: те, кто родился до голода, и те, кто был зачат после.
Дальше началась работа, которая идёт с 1994 года и продолжается до сих пор: шесть волн обследований, свыше тысячи участников, интервью, МРТ, анализы, эпигенетика. Результаты вышли неприятные. У людей, чьи матери голодали в первые недели беременности, риск ишемической болезни сердца оказался втрое выше и болезнь начиналась раньше; хуже были липидный профиль, толерантность к глюкозе и свёртываемость крови, чаще встречались дыхательные проблемы.
Артериальное давление в покое не выросло — но реакция на стрессовый тест оказалась сильнее. У женщин добавились центральное ожирение, пятикратный риск рака груди и более высокая общая, сердечно-сосудистая и онкологическая смертность. По регистрам психиатрии нашли повышенную частоту шизофрении и аффективных расстройств у тех, кто был в утробе в голод.
Парадокс, ради которого стоит читать эту науку, лежит в деталях метода. В 2008 году группа Бастиана Хейманса взяла 60 человек, зачатых в голод, и их братьев и сестёр того же пола. Через шестьдесят лет у голодавших в утробе оказалось на 5,2% меньше метилирования участка гена IGF2 (P ≈ 6×10⁻⁵, около половины стандартного отклонения), причём в 43 случаях из 60 слабее метилирован был именно подвергшийся голоду член пары.
Эффект при этом был строго привязан к самым первым дням после зачатия — и полностью отсутствовал у тех, кто голодал в конце беременности. А вот эти последние родились в среднем на 296 граммов легче контрольных. То есть эпигенетический след и видимый ущерб указывают в разные стороны и не совпадают по срокам — и это, пожалуй, самое интересное, что здесь есть.
Ещё аккуратнее стоит говорить о дурной наследственности. Разговоры о «межпоколенческой памяти голода» опираются на работы о внуках голодавших женщин, но у этой гипотезы есть и прямая критика: механизмов, которыми эпигенетические метки переносились бы через два поколения у людей, никто пока не показал. Сходятся на другом — на самих носителях. В 2024 году в исследовании 951 человека из другой когорты, где были и братья-сёстры, у выживших нашли ускоренный темп биологического старения по часам DunedinPACE, с дозовой зависимостью от числа недель голода, и эффект оказался заметнее у женщин; две другие эпигенетические мерки возраста ничего подобного не показали. Пятьдесят восемь лет, один анализ крови, три разных прибора — и три разных ответа.
Арнем немцы очистили от жителей 23–25 сентября. Ушли, по разным оценкам, от 90 до 150 тысяч человек, взяв с собой только самое необходимое, не зная, куда идут и вернутся ли; вернуться позволили после освобождения 14 апреля 1945-го, но многие дома были непригодны, а часть людей не вернулась никогда. Город разграбили. Здесь есть неочевидная арифметика: эвакуация Арнема спасла жизни сотням людей, потому что город четыре месяца стоял на линии фронта и его обстреливали. Соседний Неймеген, освобождённый ещё в сентябре, не вывозили — и там под немецкими обстрелами с другого берега Ваала за пять месяцев погибли сотни гражданских.
Для союзников операция была неудачей с оговорками: 60 километров занятой территории, Эйндховен и Неймеген, несколько стартовых площадок «Фау-2» — и отложенная на полгода война. Для железнодорожников она стала символом: восемь месяцев забастовки вошли в нидерландскую память как отдельный подвиг, хотя военного смысла в ней почти не было — поезда немцы пустили через неделю с небольшим. Для двадцати тысяч человек она обернулась голодом. Спорить о том, какая из этих бухгалтерий правильная, — занятие бессмысленное: все три верны одновременно, и это, пожалуй, единственный честный вывод из девяти дней в сентябре.
А в 1976 году на мост в Девентере заехали танки, и жители города, которым в 1944-м было по десять лет, стояли в толпе статистов и смотрели, как снимают то, что с ними уже случилось.