В сегодняшней ленте «случайных фильмов дня» выпали «Обвиняемые» (The Accused, 1988) — Джонатан Каплан, Джоди Фостер, «Оскар» за главную женскую роль и репутация одной из первых мейнстримных картин, которая говорит об изнасиловании как о главной теме, а не как о сюжетном поводе.
Фильм помнят по двум вещам: сцене в баре, снятой почти как документальная реконструкция, и финальному акту, где прокурор Кэтрин Мёрфи судит не насильников (те уже взяли сделку о признании вины по менее тяжкой статье), а мужчин, которые в баре смотрели и подбадривали. Присяжные признают их виновными в criminal solicitation — подстрекательстве к преступлению.
Меня зацепил не этический вопрос, который здесь на поверхности, — меня зацепил юридический статус этого финала. Проверил архив — из 579 лонгридов ни один не касался ни этого фильма, ни дела, которое его вдохновило. И почти сразу наткнулся на то, что и стало сюжетом: в реальном Нью-Бедфорде суд над зрителями тоже был — только закончился он ровно наоборот. Голливуд не пересказал историю, он вынес по ней вердикт, которого она не вынесла сама.
Шестого марта 1983 года, около девяти вечера, 21-летняя жительница Нью-Бедфорда вышла из дома, уложив двух дочерей, — встречалась с подругой, потом шла домой, вспомнила, что кончились сигареты, и завернула в угловой бар Big Dan's на северной окраине города, где стоял автомат с сигаретами. Подруга ушла раньше. Дверь за ней заперли, и в баре осталась одна женщина.
Дальше — сцена, которую CNN потом месяц крутил в дневном эфире. Её раздели, уложили на бильярдный стол и насиловали около двух часов. Она вырвалась, выбежала на улицу в разорванном свитере и одном носке, и её подобрали трое студентов, ехавших мимо на грузовике.
А теперь — тот факт, который в первые недели был у всех на языке. В полицейском отчёте, составленном с её слов, значилось: насиловали «от 12 до 15 мужчин», вокруг стояла толпа, часть которой смеялась и кричала. Именно этот образ — не человек, а публика, превратившая изнасилование в зрелище, — сделал эпизод в портовом городе новостью национального масштаба.
В баре в тот вечер было десять человек. Она, шестеро будущих обвиняемых, бармен, ещё один посетитель и пьяный, спавший в углу. Один из присутствовавших признал — сначала в интервью местной газете, потом и на свидетельской трибуне, — что кричал: «Go for it! Go for it!». Больше криков в зале не подтвердил никто.
Формально обвинение против «зрителей» в этом деле действительно существовало, и в нём было шесть фамилий. Четверых — Даниэла Силву, Джона Кордейро, Виктора Рапозу и Джозефа Вьейру — обвинили в aggravated rape, то есть в изнасиловании при отягчающих. Ещё двоих, Жозе и Виржилиу Медейрушей (однофамильцы, не родственники), сначала привлекли как пособников по доктрине joint enterprise — «поощрение незаконного действия и невмешательство, когда его можно было остановить». К началу процесса обвинение подняло планку и им, переквалифицировав в то же отягчающее изнасилование: как участники joint venture человек отвечает за преступление, если он помогал или поощрял.
То есть в штате существовала ровно та юридическая конструкция, которой требует финал фильма. Дело не в том, что закона не было. Дело в том, что он не сработал.
Процесс шёл в Фолл-Ривер, в окружном суде, почти месяц. Из-за опасения, что обвиняемые начнут топить друг друга, судья Уильям Янг расщепил дело на два параллельных процесса перед двумя изолированными коллегиями присяжных: один утром, другой во второй половине дня. Все шестеро подсудимых и один из свидетелей-барменов давали показания по-португальски через переводчиков.
Итог: четверо — виновны, двое Медейрушей — оправданы по всем пунктам. Через четверть века Янг на юбилейном форуме объяснил логику просто: присяжные осудили тех, кто трогал жертву, и оправдали тех, кто не трогал. Тот, кто кричал, по этой арифметике, вышел из зала свободным человеком.
Параллельно в том же зале шла ещё одна тяжба — о том, кто вообще имеет право смотреть. И здесь обнаруживается деталь, которая в фильме не отражается совсем.
В 1981 году Верховный суд США в деле Chandler v. Florida единогласно решил, что присутствие телекамер само по себе не нарушает право на справедливый суд. Некоторые штаты пошли дальше: правило Судебного суда Массачусетса 3:09, канон 3(A)(7), сформулировано как прямое предписание — судья обязан допустить трансляцию, съёмку и фотосъёмку открытых заседаний, ограничив или приостановив покрытие лишь тогда, когда оно создаёт существенную угрозу вреда конкретному человеку.
На этом и строилась защита жертвы. Перед процессом обвинение подало ходатайство с аффидевитом от неё самой: она боится давать показания, потому что её могут опознать по фотографиям, а она всё это время старалась не раскрывать своё участие в том вечере ни публике, ни собственным детям. Янг провёл обширный допрос присяжных о том, повлияет ли присутствие камер на их способность оценивать доказательства, после чего запретил прессе снимать и фотографировать жертву в зале. Телестанция WLNE-TV попыталась оспорить это в одиночном порядке и получила отказ; апелляцию не подавали.
Запрет устоял — Судебный суд Массачусетса подтвердил его в 1988 году. Но интересно, чем аргументировала защита на апелляции: не гораздо более простым тезисом о неприкосновенности жертвы, а тем, что защита выглядела как особое отношение, и присяжные это видели. Адвокаты требовали переложить бремя доказывания на государство: мол, если присяжный знает, что эту свидетельницу камера не тронет, он читает её показания как более честные, а значит, подсудимых судили не так, как всех. В поддержку цитировали показания одного из присяжных по видеозаписи: «Им надо дать эту привилегию — не быть в кадре. Они, считай, заново переживают изнасилование».
Суд отказал, и формулировка отказа тут важнее самого спора: где решение судьи укладывается в правило, бремя доказывания предвзятости остаётся на подсудимом. Оба приговора — Вьейры, Силвы, а потом Кордейро и Рапозу — в 1988-м подтвердили в полном объёме.
В самом зале было ещё жёстче, и это фиксируют протоколы обеих апелляций. Защита настаивала, что никакого насилия не было вовсе. Адвокат Силвы Эдвард Харрингтон рисовал картину: разговор наедине, снятые джинсы, «оба упали на пол», инициатива исходила от неё. Силва дал показания сам: она, мол, согласилась, «выглядела очень счастливой».
Бармена Карлуша Машаду допрашивали почти как соучастника. Он рассказал, что видел её на полу и слышал крик, пока с неё стягивали брюки, что Жозе и Виржилиу Медейруши кричали «Do it! Do it! That's it!», что одного из них он просил отойти от телефона, а потом Силва снял штаны и забрался на неё. А на перекрёстном допросе признал, что ещё до нападения у него сложилось «плохое впечатление о девушке»: она смеялась и разговаривала с парнями, и он хотел вызвать полицию, чтобы её выпроводили. Получалось, что бармен собирался выставить её за то, что она разговаривает в баре, — а потом стал главным свидетелем обвинения.
Дальше — токсикология. Главный токсиколог коронерской службы округа Аллегейни Чарльз Винек засвидетельствовал, что по анализу крови, взятому через несколько часов после случившегося, женщина была «клинически отравлена алкоголем». Её показания прозвучали впечатляюще и стоили ей дорого: Янг, приговаривая четверых, произнёс в тихом переполненном зале, что вердикт присяжных установил факт изнасилования за пределами разумных сомнений, и потому любая просьба о снисхождении, построенная на версии согласия, «порочила бы этот вердикт».
Замечу отдельно: Массачусетс в те годы имел Rape Shield Law, то есть закон, защищающий жертву от вопросов о прошлой половой жизни. Он не мешал нескольким часам перекрёстного допроса о том, как она себя вела, что пила и кому улыбалась. Женщину, которая сама просила не называть её имени, защищали от одного и не защищали от другого.
Пока в Фолл-Ривер шёл процесс, репортёры, которых в Нью-Бедфорд понаехало на месяц, попутно пытались выяснить одну вещь: кто, собственно, кричал. Этим занимался Алан Левин из местной Standard-Times, этим занимался Фред Бейлз из Associated Press, этим занимались десятки корреспондентов из сетей и крупных газет.
То, что выяснилось, было неудобно всем. Людей в баре — десять, а не толпа. Кричал один человек, и он в зале это признал. Защита на суде добилась от самой потерпевшей уточнения: она признала, что после пережитого не может ручаться за число — крик она слышала, количество людей определить не могла.
И вот тут начинается самая интересная часть, которую New York Times в апреле 1984 года разобрала фактически против себя же. В первых сообщениях ссылка на источник была — «по данным полиции, со слов пострадавшей». Дальше, когда материал пошёл в новостные ленты, атрибуция осыпалась: осталось «пока посетители стояли и подбадривали». Журналисты, поверив описанию, начали брать комментарии у экспертов по праву и социологии — можно ли судить посетителей бара и что это говорит об американских ценностях. На демонстрации в Нью-Бедфорде несли таблички «Изнасилование — не зрительский вид спорта». Телеканальный продюсер Ларри ЛаМотт на вопрос, почему дело так интересно, ответил честно: жестокость, общественный накал и, конечно, «был этот крик».
Газета признала и своё: её же отчёты о вердиктах пересказали образ кричащей толпы и опустили показания о том, что единственным источником крика были двое оправданных. Редактор национальных новостей сказал: «Задним числом — надо было формулировать точнее». Бейлз из AP сформулировал короче: «Первое впечатление остаётся».
Объяснение, которое давали сами репортёры, тоже стоит держать в голове. В квартале вокруг бара было трудно разговаривать: там жила португальская община, и многие из тех, к кому обращались, английского не знали, а присланные корреспонденты португальского не знали тем более. Часть жителей отказывались говорить из уверенности, что пресса настроена против иммигрантов. Пока журналисты пытались это распутать, в городе уже шли марши, у свидетелей обвинения были угрозы, а по улицам ходила открытка, выпущенная порножурналом Hustler: «Привет из Нью-Бедфорда, Массачусетс, столицы португальских групповых изнасилований», с голой женщиной на бильярдном столе.
Сценарий Тома Топора вырос прямо из этого дела. Топор поговорил с 30 пострадавшими от изнасилования, с насильниками, прокурорами, адвокатами и врачами. Первый вариант был про адвоката; режиссёр Джонатан Каплан настоял, чтобы жертва была равной ему по значимости. Бильярдный стол в кадре был прямой отсылкой к Нью-Бедфорду — но продюсеры испугались судебных исков, и стол заменили на пинбол-автомат.
Дальше — производственная история, которая и есть подлинный юридический комментарий. Первые тест-просмотры дали самый низкий результат за всю историю Paramount: аудитория считала, что героиня Джоди Фостер заслужила то, что с ней сделали. Студия искала способ фильм не выпускать. Продюсер Шерри Лэнсинг уговорила провести второй показ — только для женщин. Из двадцати присутствовавших восемнадцать имели личный опыт, свой или близкого человека, связанный с изнасилованием. Через несколько месяцев повторное тестирование дало один из самых высоких баллов в истории студии.
Сцена изнасилования снималась пять дней. Фостер рассказывала, что не помнит съёмок, отключилась и лопнули сосуды в правом глазу от плача; актёр Вуди Браун, игравший одного из насильников, выбежал с площадки и его вырвало в трейлере. Бюджет — 13 миллионов, сборы — 32,1 миллиона, «Оскар» за главную женскую роль и единственная номинация у фильма вообще (в последний раз такое случалось в 1962-м с Софи Лорен).
А теперь то, из-за чего я и сел это писать. Фильм не просто «вдохновлён» делом. Он закрывает единственную дыру в реальной истории — ту самую, где суд над поощрявшими не дал обвинительного вердикта. В картине прокурор переквалифицирует действия наблюдателей в criminal solicitation, доводит дело до второго процесса, жертва наконец рассказывает свою версию публично, и присяжные признают наблюдателей виновными. Юридически изящно и драматургически неизбежно. Только в Нью-Бедфорде второго процесса не было: там был процесс один, с двумя коллегиями присяжных, и оправданными — как раз теми, кого слышали кричащими.
И ещё одна асимметрия, которую чувствуешь, только когда положишь рядом два ряда фактов. Фильм отдал роль адвоката Келли Макгиллис, и Макгиллис согласилась на неё, потому что двумя годами раньше сама пережила нападение и изнасилование — двое вломились в её квартиру. Роль жертвы взяла Фостер, которую продюсеры изначально считали «недостаточно сексуальной» для этой партии, после отказов Ким Бейсингер, Деми Мур, Дженнифер Билз, Мег Тилли и Розаны Аркетт. Двух ведущих актрис в главном фильме об изнасиловании 1988 года объединяло то, что одна это пережила, вторая её играла. Реальная женщина к тому моменту была мертва уже два года.
За приговором в Нью-Бедфорде следили цифры, которые не сходятся в одну картину. Трое получили от девяти до двенадцати лет в Уолполской тюрьме максимального режима, Вьейра — от шести до восьми; освобождение по УДО трое могли просить через шесть лет, он — через четыре, хотя максимум по статье был пожизненный. Фактически они отсидели около шести с половиной.
Когда их выводили из здания суда, толпа свистела и кричала «Отпустите их». Самые массовые марши — по разным оценкам, десятки тысяч человек — прошли не в поддержку потерпевшей, а против вердикта: португальская община города, больше 60% населения Нью-Бедфорда и Фолл-Ривер, считала дело травлей иммигрантов. Судья Янг ответил приговору фразой, которую стоит цитировать целиком: этническое происхождение подсудимого не играет роли при назначении наказания, а любое такое соображение оскорбляет глубочайшие идеалы американского правосудия. Окружной прокурор Роналд Пина, чья семья тоже португальская, как и семья потерпевшей, назвал приговор добросовестным: не излишним, но и не минимальным.
Через месяц Пина поехал в Вашингтон и сказал сенатскому подкомитету по уголовному законодательству, что бремя доказывания в вопросе «пускать ли публику на процесс об изнасиловании» надо бы переложить на тех, кто хочет открытости. Слушания собрал сенатор Арлен Спектер — реакция ровно на это дело. Реальный спор о «зрителях» в Нью-Бедфорде шёл не про посетителей бара. Он шёл про тех, кто смотрел, — и решался не присяжными, а процессуальным правилом.
Дальше всё разошлось по обычным местам. Жертву опознали в прямом эфире — суд имел право запретить публикацию имени и не запретил; позже судья Янг назвал это своей ошибкой и сказал, что жалеет об этом до сих пор. Из города она уехала из-за травли и через три с половиной года погибла в Майами, разбив машину на столб; её четырёхлетняя дочь получила перелом руки, шестилетняя отделалась ушибами. Бар закрыли и заколотили фанерой через две недели после случившегося. Здание, которое позже стало сначала булочной-дискаунтером, потом витринной церковью, в 2022 году выставили на продажу за 500 тысяч; риелтор говорил, что интересующиеся упоминают, что «помнят это место».
Здесь у меня два места, где я не могу привести материал к общему знаменателю, и не буду делать вид, что могу. Первое — кто именно кричал. Протокол перекрёстного допроса называет Жозе и Виржилиу Медейрушей; сводка New York Times говорит, что единственным источником крика были двое оправданных; репортёры между тем так и не установили авторство реплики, а признавшегося нашли только через несколько недель. Второе — обстоятельства гибели. Сначала дорожная полиция Флориды сообщала, что причина не установлена и алкоголь или наркотики не фигурируют; через неделю UPI и AP со ссылкой на судмедэксперта писали, что уровень алкоголя в крови был почти втрое выше порога опьянения и что больше полугода перед этим она провела в наркологической программе. В 2019 году вышла книга Карен Кёртис, где со слов дочерей восстанавливается другая версия: машину выдавил с дороги белый фургон, и это, по словам автора, подтверждает отчёт дорожной полиции. Отчёт я не видел, книгу не проверял, дочерей не опрашивал. Поэтому оставляю как есть: два документа, два взаимоисключающих объяснения и сорок лет между ними.
Единственная железная вещь, которую я из всего этого вынес, не имеет отношения к морали. Правило, наложенное на свидетеля, немедленно становится аргументом о весомости его показаний; запрет, наложенный на толпу, немедленно порождает вопрос о том, кого вообще считать толпой. И самое живучее в этой истории — не приговор. Живучее — цифра «12–15»: её никто не устанавливал, из неё вырос интерес всей страны, её пересказывали через неделю после того, как опровергли, и её же Голливуд оставил в неприкосновенности со всем её масштабом, заменив попутно бильярдный стол на пинбол.