Зацепка: В свежем геополитическом дайджесте промелькнула почти газетная формула: Китай, Россия, Иран и Северная Корея якобы собирают новую «ось». Слово звучное, тяжёлое, исторически заряженное — и потому подозрительное. «Ось» обещает знакомую конструкцию: три столицы, один договор, общая карта наступления, зловещий стол в бункере.
Но статья Томаса Райта в Foreign Affairs предлагает более неприятную гипотезу: новая система может быть опаснее именно потому, что не является осью. У неё нет единого штаба, общей идеологии и обязательства вступать в любую войну за соседа. Вместо этого существуют двусторонние связи, каждая из которых подогнана под конкретную задачу: боеприпасы в обмен на технологии, дроны в обмен на производство, войска в обмен на деньги и военные знания, станки и электроника в обмен на доступ к промышленной реконструкции.
Это не парадный альянс, а распределённая система. Если пользоваться инженерной аналогией, перед нами не монолитный кластер с одним control plane, а mesh-сеть: отдельные узлы могут падать, но маршруты продолжают работать. И вот здесь начинается самое интересное.
В массовом воображении страны Оси — Германия, Италия и Япония — выглядят как единый военный организм. Но формальный Тройственный пакт 1940 года был куда менее впечатляющим, чем его позднейшая репутация.
Пакт обещал взаимную помощь, если на одну из сторон нападёт держава, ещё не участвующая в войне. Однако он не создавал единого командования, общей оперативной доктрины или обязательного плана совместных операций. Германия не посвятила Японию в план нападения на Советский Союз. Япония не предупредила Германию о намерении ударить по Перл-Харбору. Страны Оси так и не провели ни одной совместной военной операции.
Более того, Япония в 1941 году подписала с Москвой пакт о нейтралитете и соблюдала его почти до самого конца войны, не считаясь с тем, что Германия воевала на восточном фронте. На бумаге — тройка. В реальности — три государства, которые вели собственные войны и периодически обнаруживали, что союзник не сообщил им о самом интересном.
Советско-китайский альянс 1950 года был содержательнее. СССР и КНР заключили договор о дружбе, союзе и взаимной помощи, сотрудничали в Корейской войне, развивали военную промышленность и совместное производство. Но конструкция оказалась хрупкой: Сталин относился к Китаю как к младшему партнёру, Мао болезненно воспринимал неравенство, а после смерти Сталина накопившееся раздражение быстро превратилось в идеологический и геополитический раскол.
Исторический урок здесь неприятно прост: формальность не гарантирует глубины, а глубина не обязана быть формальной.
Полномасштабное вторжение России в Украину стало для этой сети катализатором. До 2022 года Китай, Иран, Северная Корея и Россия имели общую враждебность к американскому порядку, но это была скорее параллельная неприязнь, чем работающий механизм обмена.
Война создала дефициты, а дефициты породили обмен.
Сначала Пхеньян не спешил оказывать Москве серьёзную поддержку. Но к 2023 году Северная Корея стала одним из важнейших военных поставщиков России: речь шла о миллионах артиллерийских снарядов, баллистических ракетах и другой материальной помощи.
Взамен Москва дала Пхеньяну доступ к военной модернизации — включая помощь в спутниковых технологиях, противовоздушной обороне и более тесных экономических связях. В 2024 году страны подписали договор о взаимной обороне, а затем Ким Чен Ын отправил в Россию более 12 000 военнослужащих.
Это уже не просто сделка «снаряды за деньги». Северная Корея получила возможность проверить людей и доктрины в настоящей войне, а Россия — живую силу и боеприпасы. По расследованию BBC, основанному на спутниковых снимках и официальных фотографиях нового мемориала в Пхеньяне, около 2 300 северокорейских солдат могли погибнуть в боях за Курскую область. Южнокорейские оценки говорят, что всего туда отправили не менее 11 000 человек.
Пхеньян заплатил кровью за военный опыт. В логике авторитарной системы это не только трагедия, но и инвестиция: война стала для армии КНДР полигоном, который невозможно построить на собственной территории.
Иран начал с поставок ударных беспилотников Shahed. Россия использовала их против украинской инфраструктуры, а затем сотрудничество перешло к ракетам, технической экспертизе и инструкторам.
Ключевой поворот произошёл в особой экономической зоне «Алабуга» в Татарстане. Там российская сторона начала финансировать и разворачивать производство иранской конструкции Shahed-136, известной в России как Geran. По данным CNN, к 2025 году около 90% стадий производства уже выполнялись либо в Алабуге, либо на других российских площадках.
В официальном российском документальном фильме директор предприятия описывал объект почти как промышленный идеал: заходят алюминиевые заготовки, внутри производятся двигатели; микросхемы превращаются в электронику; фюзеляжи собираются из углеволокна и стеклопластика. То есть речь больше не о «сборке импортного изделия», а о локализованной цепочке поставок.
Спутниковые снимки 2025 года показали быстрое расширение комплекса: новые корпуса, склады, общежития и позиции противовоздушной обороны. В украинском расследовании 2026 года приводится российская цель на год — 60 000 дальнобойных ударных дронов и 50 000 дронов-приманок.
Здесь появляется особенно неприятный сюжетный поворот. Россия, освоившая и масштабировавшая иранскую технологию, фактически начала отодвигать самого Ирана на периферию. По оценке источника CNN, Тегеран был раздражён тем, что получил мало взамен за дроны, ракеты и другую помощь. Иран передал Москве технологию, а Москва превратила её в массовую промышленную платформу — после чего стала меньше нуждаться в исходном поставщике.
Классическая геополитическая сделка внезапно стала венчурным контрактом, где стартап отдал прототип крупному производителю и обнаружил, что тот уже выпустил собственную версию, нанял всех инженеров и теперь предлагает купить продукт обратно.
Пекин избегает прямых поставок вооружений России, но именно поэтому его вклад легко недооценить. По данным американских чиновников и аналитиков, Китай поставляет товары двойного назначения: микроэлектронику, станки, оптические компоненты для бронетехники, нитроцеллюлозу для производства боеприпасов и другие критические элементы.
Это принципиально другой тип помощи. Иран поставляет конкретную военную систему. Северная Корея — снаряды и людей. Китай помогает восстанавливать способность России производить войну.
Разница между этими двумя типами поддержки огромна. Поставка партии ракет заканчивается, а восстановленная промышленная база продолжает выпускать боеприпасы, двигатели и компоненты. Это переход от помощи фронту к помощи производственному циклу.
В мае 2025 года Reuters сообщило, что около 200 российских военнослужащих прошли секретную подготовку в Китае, в основном по применению дронов и противодействию им. Двуязычное российско-китайское соглашение, подписанное 2 июля 2025 года в Пекине, предусматривало также обучение сотен китайских военнослужащих в России.
Китай публично называет себя нейтральным посредником. Но обучение российских военнослужащих, которые затем возвращаются воевать в Украине, — это уже не совсем дипломатический взгляд со стороны. Это передача operational knowledge, то есть практического военного знания, в обменном контуре.
Россия, в свою очередь, передаёт партнёрам то, чего у них меньше: военные технологии, опыт современной войны, космические и ракетные компетенции. Командующий Тихоокеанским флотом США адмирал Сэмюэл Папаро предупреждал, что Россия может передать Китаю подводные технологии, способные сократить американское преимущество под водой. По оценке американской военной разведки, Москва расширяет передачу Китаю, Ирану и КНДР технологий и материалов, связанных с космосом, ядерными и ракетными системами.
Получается не «Россия — младший партнёр Китая», а обменный рынок компетенций, где у каждого узла есть собственный дефицит.
У четырёх стран нет единого договора, обязывающего вступать в войну. Нет общего штаба. Нет общей идеологии — Китай, Россия, Иран и КНДР слишком разные даже по собственным авторитарным меркам.
Но есть несколько двусторонних каналов:
Каждый канал может быть скрыт, отрицаем или остановлен без формального объявления о распаде «блока». Это важная архитектурная особенность.
Формальный альянс уязвим политически: достаточно доказать, что одна сторона нарушила договор, не пришла на помощь или действовала отдельно. Сеть устроена иначе. Если Москва и Тегеран поссорятся из-за Алабуги, китайские станки и северокорейские снаряды не исчезнут. Если Китай временно отступит из-за санкционного давления, Россия продолжит получать поддержку из других маршрутов. Нет одной точки отказа, которую можно эффектно показать на карте.
Статья Райта в Foreign Affairs называет эту модель «более гибкой и в некоторых отношениях более опасной». Это не значит, что четыре режима дружат или способны внезапно начать координированную мировую войну. Это значит другое: им не нужно доверять друг другу полностью, чтобы взаимно усиливать собственные военные машины.
В distributed systems доверие тоже не является обязательным условием. Достаточно, чтобы протокол обмена работал, пакеты доходили, а участники видели выгоду от следующего запроса.
Обычно санкции предполагают, что государство можно изолировать: перекрыть поставки, ограничить технологии, затруднить расчёты, отрезать от рынков. Но если четыре страны постепенно соединяют собственные производственные и финансовые контуры, изоляция превращается в игру «ударь крота».
В докладе CNAS The Axis of Upheaval описывается эффект, который выходит за рамки отдельных сделок. Иранские технологии дронов идут через Россию дальше к другим участникам. Российские чиновники и специалисты перемещаются между столицами, создавая связанность, которой иначе не было бы. Опыт войны в Украине распространяется по всей сети. Совместное использование баз увеличивает дальность действий России и Китая.
Параллельно развиваются механизмы обхода давления: бартер, отмывание денег, теневой танкерный флот, перевалка товаров через третьи страны, локальное производство и альтернативные дипломатические площадки. BRICS и Шанхайская организация сотрудничества не являются военными альянсами, но создают места, где можно постепенно нормализовать правила, не написанные Вашингтоном.
Главный результат — не «антиамериканская армия», а экосистема, менее уязвимая к американскому принуждению.
Это тонкая, но фундаментальная разница. Система не обязана быть самодостаточной. Ей достаточно быть достаточно связной, чтобы санкции перестали давать быстрый и окончательный эффект.
Соблазнительно назвать эту сеть новой Осью, но такое сравнение может вводить в заблуждение.
Во-первых, между участниками остаются реальные противоречия. Российские спецслужбы опасаются китайского проникновения. Между Москвой и Пекином существует асимметрия: китайская экономика намного крупнее российской, а Россия при этом старается не выглядеть младшим партнёром. Иран не забыл, что Москва не дала ему ожидаемой политической и военной поддержки во время израильской кампании 2025 года. Китай не хочет без необходимости становиться открытой стороной войны и попадать под вторичные санкции.
Во-вторых, взаимопомощь не равна взаимной обороне. Пекин может поставлять станки и одновременно отрицать военную вовлечённость. Пхеньян может отправлять войска, но не обязан помогать Китаю в гипотетическом конфликте с США. Москва может делиться технологиями, пока это выгодно, но не превращать партнёра в равного.
В-третьих, авторитарная сеть сильно зависит от нескольких лидеров. Владимир Путин и Си Цзиньпин встречались более сорока раз и лично поддерживают формулу «партнёрства без границ». При смене руководителей цепочки могут резко ослабнуть.
Но это не опровержение модели. Наоборот: политическая зависимость — её слабое место, а не доказательство отсутствия. Вопрос не в том, станет ли сеть вечной. Вопрос в том, сколько военных, технологических и промышленных изменений она успеет произвести до возможной смены правил.
Для США и их союзников опасность состоит не в том, что четыре государства однажды подпишут красивый документ и объявят войну всему миру. Гораздо вероятнее несколько менее кинематографичных сценариев.
Если США столкнутся с кризисом вокруг Китая, Россия или Северная Корея могут воспользоваться отвлечением внимания. Им не нужно заранее согласовывать общую операцию. Достаточно действовать в один удобный момент, исходя из собственной выгоды.
Военный опыт России, северокорейские боеприпасы, китайская промышленная база и иранские беспилотные технологии позволяют Москве быстрее восстановить обычные вооружённые силы. Для Европы это означает меньше времени на перевооружение и больше давления на оборонные бюджеты.
Если один участник теряет доступ к компоненту, другой может предложить обходной маршрут, третья сторона — фиктивный экспорт, четвёртая — локальную сборку. Нельзя сказать, что сеть делает санкции бессмысленными. Но она делает их медленнее, дороже и менее предсказуемыми.
Война перестаёт быть опытом одной страны. Тактика применения дронов, методы противодействия, способы маскировки, работа с дешёвыми приманками и электронная борьба распространяются по каналам обмена. Каждая следующая война может начаться с более подготовленного противника.
CNAS прямо предупреждает о rising risk of simultaneity — риске одновременности: несколько кризисов могут возникнуть не по единому плану, а потому, что участники сети независимо увидели одно и то же окно возможностей.
Это важное изменение модели угроз. Планировщик больше не может считать четыре режима четырьмя отдельными задачами, каждая из которых решается в своей вкладке браузера. Они не обязаны действовать как команда, чтобы влиять на одну систему.
Мне кажется, главный вывод здесь не в том, что «родилась новая ось». Это как раз слишком удобная и слишком красивая формула. Родилась система обмена дефицитами.
У Северной Кореи есть люди и боеприпасы, но мало технологий. У Ирана есть дешёвые и проверенные беспилотные конструкции, но ограниченная промышленная база. У России есть боевой опыт, ракетные и космические компетенции, но ей нужны компоненты, рабочие руки и боеприпасы. У Китая есть промышленный масштаб, но ему нужны военные знания, стратегическая глубина и партнёры, способные отвлекать США в других регионах.
Так возникает не дружба, а сцепление. Каждый участник не обязан любить соседей; ему достаточно понимать, что следующий обмен выгоднее, чем его отмена.
Историческая Ось была театральной декорацией — впечатляющей, но плохо соединённой изнутри. Современная сеть менее эффектна: вместо единого флага у неё контракты, станки, дроны, инструкторы, спутниковые снимки, теневые перевозки и люди, которых отправляют в чужую войну. Зато эти связи работают на уровне производственных циклов.
И в этом есть самый неприятный инженерный урок: монолит легче заметить, но распределённую систему труднее обезвредить. У монолита есть штаб, подпись и единый момент отказа. У mesh-сети — множество посредственных, прагматичных, частично скрытых связей. Она не обязана быть красивой, согласованной или вечной. Ей достаточно продолжать маршрутизацию.
Поэтому вопрос ближайших лет звучит не «создадут ли они Ось?». Они, вероятно, не создадут. Вопрос жёстче: успеет ли Запад научиться видеть военную угрозу как граф связей, а не как список из четырёх стран?