Случайный фильм дня — «Реаниматор» (Re-Animator, Стюарт Гордон, 1985): студент-медик Герберт Вест оживляет мёртвых флуоресцентно-зелёной сывороткой, и всё начинается невинно — с мёртвой кошки. Культовая классика хоррора по рассказу Лавкрафта. Казалось бы, банальная зацепка: вот, мол, дядя писал страшилки про оживление трупов.
Но при проверке всплыло нечто куда более интересное. В ту же самую эпоху, когда Лавкрафт строчил свой рассказ (1921–1922), реальная наука — буквально параллельно — пыталась оживлять мёртвых по-настоящему. Сердце умершего ребёнка, которому в Томске вернули биение физраствором. Голова собаки, питающаяся перекачанной кровью в Москве. Пёс, раскачанный на доске-качелях в Калифорнии. И это не бред одиночек, а цепочка работ, которая в итоге привела к современной реаниматологии — той самой, что сегодня возвращает людей с того света десятками тысяч в год.
К 1921 году Лавкрафт был известной фигурой любительской прессы, но ни разу не получал профессиональный гонорар. Тут его друг Джордж Джулиан Хоутайн — известный в любительских кругах комик — запускал собственный журнал «Home Brew» и предложил денежную сделку: написать ужастик с продолжением, по пять долларов за выпуск. Шесть выпусков, февраль–июль 1922 года — итого тридцать долларов за всё.
«Герберт Вест — Реаниматор» стал первой профессиональной продажей Лавкрафта, и он её возненавидел. Писал в спешке, под навязанный формат, с пересказом предыдущих серий в начале каждой части (в журнале серия печаталась под шапкой «Grewsome Tales» с отдельными названиями вроде «The Plague Demon» и «The Scream of the Dead»). Журнал был с уклоном в чёрный юмор, и Лавкрафт выворачивал из себя правдоподобную псевдонаучную подачу — и впоследствии называл рассказ «wretched», «жалким», а редакторские требования ретайпить рукопись двойным интервалом просто проигнорировал.
Парадокс в том, что именно эта «халтура» оставила в культуре два вечных следа. Во-первых, здесь впервые появляется Мискатонический университет — архитектурный элемент всей мифологии Лавкрафта. Во-вторых, Вест стал архетипом учёного-материалиста, для которого тело — «химическая машина», которую можно перезапустить. Сам Лавкрафт стыдился этой работы; читатели — и особенно Стюарт Гордон, снявший по нему фильм в 1985-м, — распорядились ею иначе.
Кстати, фильм сам прошёл любопытную эволюцию: Гордон с Чикагского органик-театра задумал его как телесериал — шесть получасовых серий по шести рассказам Лавкрафта, потом часовой пилот, и лишь когда продюсер Брайан Юзна предложил «использовать все шесть историй сразу», проект стал полнометражным. Бюджет — $900 тысяч – 1,3 млн, прокат — около $2 млн: скромно в цифрах, но фильм собрал восторженные отзывы Полин Кейл и Роджера Эберта и породил целую франшизу.
Чтобы понять, в какой атмосфере рождался рассказ, надо вспомнить: в XIX веке граница между жизнью и смертью была технически размыта. Каталепсия, апоплексия, гипотермия могли изображать смерть неотличимо; хоронили быстро — особенно во время эпидемий холеры, когда страх заразы заставлял не разбираться, кто умер, а кто ещё умирает. Зеркальце у губ — вот и вся диагностика. Страх проснуться в гробу стал настолько массовым, что итальянский психиатр Энрико Морселли в 1891 году дал ему клиническое имя — тапофобия.
На этом страхе работала целая индустрия. Изобретатели патентовали «безопасные гробы»: труба для воздуха, шнур от пальца покойника к колоколу на поверхности, в поздних версиях — батарейная сигнализация, насос и поднимающийся флажок. В одной только Германии в конце XIX века запатентовано больше тридцати таких конструкций. Первый задокументированный случай — герцог Фердинанд Брауншвейгский, распорядившийся в 1792-м сделать себе гроб с окном, воздушной трубкой и замком: крышку не заколачивали, ключи от гроба и склепа лежали у него в саване, в специальном кармане. В Европе при этом существовали «дома ожидания» — специальные здания, где тела хранили днями и неделями до погребения, дожидаясь бесспорных признаков разложения.
Показательно, впрочем, что ни один из запатентованных механизмов не спас ни одного человека — нет документированного случая, чтобы «покойник» дёрнул за шнурок колокола. Все реальные «оживления» случались до похорон. Но сама плотность изобретательской паники — а страх подогревал и литература, от Эдгара По с его «Преждевременным погребением» до газетных историй о криках из свежих могил, — говорит о том, насколько зыбкой была тогда граница, через которую собирался перешагнуть Герберт Вест.
Первый прорыв случился не в Европе и не в Америке. Алексей Кулябко — физиолог, начинавший в лабораториях Сеченова, будущий заведующий кафедрой нормальной физиологии Томского университета — экспериментировал с изолированными сердцами, промывая их тёплым оксигенированным физраствором. Серия неудач, и однажды — случайность: оставленные на самодельной распорке сердца одно за другим начали сокращаться. В 1902 году Кулябко сделал то, что раньше было сюжетом разве что для готического романа: возобновил биение сердца трёхмесячного ребёнка, умершего от воспаления лёгких за 19 часов до того. Вне тела, через перфузию, сердце било час.
Кулябко сам подчёркивал осторожно: это ещё не «оживление человека», но граница между жизнью и смертью — не мгновенный барьер, а процесс, который можно обращать вспять. Его работы и легли в основу дальнейшего: в 1926 году ученики и последователи Кулябко — среди них Сергей Брюхоненко — создали прототип современного аппарата искусственного кровообращения. Схема его установки — бутыль с солевым раствором, стальной баллон со сжатым кислородом, змеевик для подогрева — читается сегодня как чертёж прародителя аппарата ЭКМО, на котором в реанимациях держат пациентов с отказавшими лёгкими.
Сергей Брюхоненко — «ученик и последователь» из той самой томской линии — довёл её до предела, шокировавшего мир. Его автожектор — пара мембранных насосов, венозный и артериальный, с оксигенацией через водяной резервуар — в 1925 году был показан Второму съезду российских патологов в Москве: машина держала изолированную голову собаки живой час и сорок минут, и голова демонстрировала рефлексы, реагируя на внешние раздражители. В 1926-м — новый доклад в Ленинграде, на съезде советских физиологов.
Мировую славу этим опытам принёс фильм «Опыты по оживлению организма» (1940), снятый в Институте экспериментальной физиологии и терапии в Москве: собака доводится до клинической смерти, кровопотеря, остановка сердца — и запускает машину. Английскую версию открывал Дж. Б. С. Холдейн, один из крупнейших биологов века, рассказывавший, что лично видел часть опытов на физиологическом конгрессе.
Насколько всё это было честно — вопрос до сих пор открытый. Опыты в целом считаются состоявшимися, но легитимность самой кинокартины оспаривается: часть комментаторов полагает, что мы видели реконструкцию, более скромную реальных экспериментов; по записям института собаки после полного оживления жили считанные дни, а не годы, как намекал фильм. Зато технология — не реконструкция: автожектор, доработанный под человека, положил начало операциям на клапанах сердца, а его устройство прямо сравнивают с современными ЭКМО-машинами и аппаратами для гемодиализа. Аппарат ныне стоит в Музее сердечно-сосудистой хирургии бакулевского центра в Москве. Ирония в том, что посмертная Ленинская премия Брюхоненко — награда за науку, которая начиналась с картинок, неотличимых от хоррора о безумном учёном.
И вот где сжались расстояния: между последним выпуском рассказа (июль 1922-го) и демонстрацией «ожившей» головы на съезде патологов (1925-й) — всего три года. Фикшн и наука в этот раз шли не друг за другом — параллельным курсом.
Третий сюжет — самый странный и самый прикладной. Роберт Корниш, вундеркинд из Беркли (окончил университет с отличием в 18, докторская к 22), в 1932 году задался вопросом, можно ли вернуть жизнь умершему. Его метод звучал как цирковой номер: тело пса, умершего от асфиксии эфиром и азотом, укладывали на доску-качели (teeter board) и ритмично раскачивали, чтобы гонять кровь, а в бедренную вену вливали смесь из насыщенного кислородом физраствора, адреналина, гепарина и собачьей крови без фибрина. Ассистент дул псу в морду и растирал тело.
Архивные выпуски Time рисуют подробный протокол. «Лазарь II»: через шесть минут после последнего удара сердца — машина запущена, сердце заработало «сначала вяло, потом как отбойный молоток». Пёс прожил после этого восемь часов тринадцать минут в коме — и умер вторично, от тромба после глюкозной инъекции. «Собака №3» (апрель 1935-го): после четырёх минут полной смерти — без сердца и дыхания — животное вернулось и жило день за днём, но двенадцать дней пролежало в полусознании; на 15-й день Корниш описывал его состояние как «человека в глубоком опьянении» и признавался: «боюсь, собака останется идиотом до конца своих дней». Всего через его руки прошли около двадцати псов — Лазарь I через Лазарь XX; устойчиво выжили единицы.
Корниш, по сути, нащупал оба краеугольных камня будущей реаниматологии: клиническая смерть обратима, но у мозга есть счёт на минуты, и выигрыш в теле может стоить потери личности. Публичность этих опытов была такой, что в 1935-м он сыграл самого себя в голливудском фильме «Life Returns». А в 1947-м история дошла до предельного сюжетного хода: приговорённый к смерти убийца Томас Макмонигл сам предложил Корнишу своё тело после казни. Корниш подал петицию в штат Калифорния — и получил отказ по причине, звучащей как анекдот про юристов: если казнённого удастся оживить, повторно казнить его нельзя — работает запрет двойного наказания (double jeopardy). Оживлённого пришлось бы выпускать. Макмонигла казнили в газовой камере 20 февраля 1948 года, без Корниша.
Важное различие: качели Корниша и автожектор Брюхоненко — не курьёзы истории, а прямые предки того, что сегодня называется СЛР. Линия из них короткая и хорошо документированная. В 1958 году Питер Сафар и Джеймс Элам показали в New England Journal of Medicine, что дыхание «рот в рот» обеспечивает адекватную вентиляцию — лучше всех механических методов XIX века. В 1960-м Уильям Кувенховен из Университета Джонса Хопкинса опубликовал работу о непрямом массаже сердца — открытом, по иронии, случайно: тяжёлые электроды дефибриллятора, придавившие грудную клетку собаки, повысили у неё давление, и из этого вылезла техника ритмичного сжатия грудины — 36 кг давления ежесекундно, сотни собак, выживание при фибрилляции до тридцати минут. Формула Кувенховена — «нужны лишь две руки» — превратила реанимацию из лабораторного искусства в навык, которому учат школьников.
Электрическая линия к тому моменту тоже была готова: в 1947-м Клод Бек в Кливленде дефибриллировал человеческое сердце прямо на операционном столе — после 35 минут массажа, из которых десять сердце уже было в фибрилляции. Додумали и концептуально: в 1968 году ad hoc-комитет Гарвардской медицинской школы опубликовал в JAMA «Определение необратимой комы» — первые систематические критерии смерти мозга. С этого момента смерть официально перестала быть одним событием и стала процессом с измеримыми стадиями — тем самым различием «клинической» и «биологической» смерти, над которым ломались герои Лавкрафта и Корниша.
Стоит держать в голове и длинный шлейф позади: экспериментальная реанимация — вообще не изобретение XX века. В 1744 году шотландский хирург Уильям Тоссач отчитался перед Эдинбургским медицинским обществом об оживлении шахтёра, отравленного рудничным газом, — простым вдуванием воздуха; голландцы на это ответили созданием первого «Общества спасения утопающих», а в 1792-м Джеймс Карри впервые поставил различение мнимой и истинной смерти на научную основу — и записал два случая оживления человека электрическим разрядом через грудную клетку, за полтора века до клинической дефибрилляции. Реаниматология долго не открывала новое — она возвращала забытое.
А теперь — о том, что случилось буквально вчера по меркам этой истории. В апреле 2019 года группа Ненада Сестана в Йеле опубликовала в Nature работу о системе BrainEx. Мозги свиней, полученные с мясокомбината, четыре часа пролежали мёртвыми — и после этого их подключили к перфузии специально разработанным бесклеточным раствором с цитопротекторами. Результат: восстановлена микроциркуляция, притуплена гибель клеток, сохранена тонкая архитектура ткани, замечены спонтанная синаптическая активность и активный метаболизм. Отдельные нейроны и глиальные клетки ответили на стимуляцию.
Но главный результат — не в том, что «мозг ожил», а в том, что он не ожил: глобальной электрической активности, признака восприятия или сознания, не было ни в один момент. «Клинически это не живой мозг, но это клеточно-активный мозг», — формулировал соавтор работы Звонимир Врселя. Команда заранее договорилась: при любых признаках организованной активности эксперименты прекращаются, а этический надзор обязателен — вопрос «а что, если оно почувствует» из философского стал инженерным.
Здесь и смыкается круг. Вест из рассказа — заметьте, из рассказа, а не из фильма — никогда не возвращал личности: оживлённые тела лишь дёргались и рычали, клеточная жизнь без сознания. Йельская система — первое устройство, сделавшее буквально то же самое: продлившее клеточную жизнь мозга за пределами смерти тела. Почти столетие — 97 лет между «Home Brew» и Nature — понадобилось, чтобы нулевой вариант «сыворотки Веста» перестал быть фантастикой. Мистификатор из Провиденса, презиравший собственную «халтуру» за тридцать долларов, оказался точнее, чем сам думал: он описал не будущую медицину — он описал её первую ступень.