Случайный фильм дня — «Далеко-далеко» Рона Ховарда, 1992 года, с молодыми Крузом и Кидман. Картина, честно говоря, средняя: критики дали ей 51% на Rotten Tomatoes, а формула «красота американского эпоса без глубины» прилипла к ней навсегда. Но в самом конце фильма происходит то, ради чего стоило терпеть два часа ирландской мелодрамы: сотни всадников и повозок застывают у границы, гремит пушка — и человеческая лавина срывается в прерию за бесплатной землёй. Именно за этот финал «Далеко-далеко» стоит простить почти всё остальное.
Я почти был уверен, что это голливудская выдумка, эффектная декорация для романтического финала. Оказалось — наоборот. Финал фильма — самая документальная его часть. 16 сентября 1893 года около ста тысяч реальных людей действительно рванули осваивать Чероки-Аутлет — «выход на запад» нации чероки — в Оклахоме, и это был крупнейший земельный прогон в истории США — «возможно, крупнейшее событие такого рода в истории», как формулирует энциклопедия. История за этим кадром оказалась жестче, смешнее и абсурднее любого сценария, который написал бы Голливуд.
Три прадеда Рона Ховарда скакали в той самой гонке 1893 года — и ни один не получил ни акра. Прабабушка показала шестилетнему Ронни газетную вырезку с размытой фотографией старта и ткнула пальцем в пятно в первом ряду: «Это твой прадед Томлин». Мальчик из Оклахомы вырос, стал режиссёром, и через девяносто девять лет после гонки снял о ней фильм за $60 миллионов — а персонажа по фамилии Томлин сыграл его собственный отец.
Вот эта многослойность меня и зацепила. Не «фильм про историю», а история, которая прожила в одной семье целый век: три прадеда без земли в 1893-м — и внук с голливудским бюджетом в 1992-м. А под этим — совсем не романтическая история про то, как государство раздавало бесплатную землю, и почему почти никто из героев той лавины не разбогател.
К полудню 16 сентября 1893 года вдоль границы Чероки-Аутлета выстроилась армия из примерно ста тысяч человек. Пехота держала порядок у четырёх земельных офисов — в Перри, Эниде, Вудворде и Алве, кавалерийские лагеря стояли в восьми точках по периметру. Соседний Канзас неделями был усеян «бумерскими» лагерями — люди жили в палатках на грани голода, потому что экономику страны уже трясла Великая депрессия XIX века, Паника 1893 года: засухи, обвал цен на пшеницу, разорившиеся фермеры. Для тысяч семей это был последний в жизни шанс на собственную землю — последняя большая территория в общественном фонде США.
Старт был простой: пушка, полдень — и вперёд. Кто быстрее, тот и хозяин. Скачка до лучшего участка могла занимать часы: территория простиралась на 60 миль в ширину и около 200 миль в длину — 7 миллионов акров прерии, которые правительство раздавало фактически бесплатно. За один полдень предстояло занять сорок тысяч гомстедов — участков по 160 акров.
Железные дороги подняли ставки: специальные поезда с сертификатами на руках шли прямо в прерию, и люди выскакивали из вагонов на ходу. Конкуренция была честной лишь на бумаге — но об этом ниже. Пока же достаточно факта: спрос в разы превышал предложение, и большинство участников того дня уехали ни с чем.
Но прежде чем гремела пушка, надо было получить допуск — и вот здесь механика «бесплатной земли» рассыпалась в бюрократический ад. Секретарь внутренних дел Хоук Смит, боясь жуликов, придумал систему из девяти регистрационных будок на открытой прерии: четыре в Оклахоме, пять в Канзасе. Кто без сертификата — тот не участник. Будки открылись лишь 11 сентября, работали десять часов в день, а персонал на все девять точек составили 45 клерков.
Дальше — арифметика очереди. Сто пятнадцать тысяч человек в итоге получили сертификаты, стоя в линиях длиной до мили, по четыре человека в ряд, по нескольку суток, без воды и укрытия. Сентябрьская жара, пыль, дым степных пожаров. Как минимум десять человек умерли от теплового удара прямо в очередях; газета из канзасского Арканзас-Сити за один день насчитала полсотни случаев солнечного удара, шестеро скончались за ночь. Ещё минимум двадцать тысяч так и не успели зарегистрироваться к моменту старта.
Правила для поездов власти опубликовали лишь 13 сентября — за три дня до события: пассажиры только с сертификатами, погрузка не раньше чем за полчаса до отправления. Железнодорожники публично заявили, что это физически невозможно. Формально США готовились к самому массовому событию в своей истории расселения, фактически — к импровизации с человеческими жертвами.
Даже этой боли было мало, потому что с самого начала существовали люди, которые в гонку не играли по правилам. Их звали «сочоунеры» — от статьи закона об ассигнованиях 1889 года, запрещавшего занимать землю до официального сигнала. Нелегалов, прятавшихся в оврагах и кустарнике, сначала называли «муншайнерами» — они входили на территорию «при свете луны», а на старте появлялись как из-под земли, уже стоя на самом жирном участке.
Но настоящая элита жульничества была легальной: почтальоны, судебные приставы, железнодорожные рабочие, индейские агенты — все, кто имел служебный повод оказаться на территории заранее. «Legal sooners» с той же лёгкостью занимали лучшие места, что и ночные нарушители. Споры о правах тянулись годами, а к прогону 1895 года, при открытии резервации кикапу, чиновники оценивали: сочоунеры подали заявки примерно на половину всех участков. Система не выдержала: после этого правительство отказалось от гонок вовсе и перешло к лотереям — земля уже не доставалась самым быстрым, а выпадала по билетам.
И вот главный иронический финал этой истории слов: клеймо жулика стало гордостью. В 1908 году Университет Оклахомы назвал свои футбольные команды «Sooners», к 1920-м негативный смысл выветрился, и теперь весь штат неофициально зовётся Sooner State. Имя, означавшее «тот, кто украл старт», теперь вшито в гимны и футболки. Так поступок, за который в 1889-м лишали права на землю, превратился в идентичность целого штата.
А теперь то, чего в «Далеко-далеко» нет вообще — и что делает всю романтику финальной сцены горькой. Земля, за которую скакали сто тысяч человек, не была ничьей. Это была собственность нации чероки — «вечный выход на запад», закреплённый договором 1833 года, за пять лет до «Тропы слёз», насильственного переселения, унёсшего тысячи жизней. Сами чероки, фермеры, десятилетиями почти не пользовались этой прерией; доход им приносила аренда скотоводам — Ассоциация скотоводов Чероки-Стрип платила $200 000 в год за право гнать стада через Аутлет по Чизхолмской тропе.
Дальше начинается переговорная драма, от которой у любого переговорщика сводит челюсть. Конгресс в 1889-м аннулировал аренду и предложил выкупить землю по $1.25 за акр — меньше, чем скотоводы когда-то предлагали чероки за ту же землю: за $3.00 за акр ассоциация готова была купить Аутлет в собственность, и племя тогда отказалось. Потом президент Харрисон просто запретил выпас скота на территории — и доход чероки упал до нуля. Задавленные экономически, они согласились продать по $1.40–2.50 за акр. По договору, ратифицированному в марте 1893-го, США заплатили $8 595 736.12 — около $8.6 миллиона за 7 миллионов акров, которые в тот же год раздавали «бесплатно» сотне тысяч переселенцев.
Правда о темпе этой сделки звучит как приговор: реальную стоимость Чероки-Аутлета чероки отсудили у правительства лишь в 1964 году — $14.7 миллиона, выплаченных изначальным владельцам наделов или их наследникам, плюс $2 миллиона процентов. Семьдесят один год спустя. В фильме Ховарда об этом — ни кадра: там за землёй скачут ирландцы, а не потомки хозяев прерии.
Теперь о «бесплатной земле», за которую стоит скакать на лошади десятки миль по жаре. По Homestead Act 1862 года любой глава семьи старше 21 года мог подать заявку на 160 акров, заплатив $10 сбора при подаче и ещё $4 при оформлении патента. Условия этой сделки были просты: пять лет живи на участке, обрабатывай его, приведи двух свидетелей, что всё это правда — и земля твоя. Ушёл с земли больше чем на полгода — участок возвращается государству.
Звучит щедро, и по меркам эпохи — да, это была самая радикальная программа перераспределения земли в истории. Но в 1893-м в неё врезалась реальность: многие «лучшие места» прерии оказались непригодны для фермерства, города разрослись под заведомо завышенные ожидания, а из-за Паники 1893-го цены на сельхозпродукцию падали быстрее, чем приезжие могли поставить забор. Официальная история Оклахомы фиксирует без прикрас: многие участки были брошены уже к концу года. Победитель гонки не получал победы — он получал ипотеку судьбы на пять лет, где проиграть можно было одной засухой.
И даже это ещё не всё: экономика менялась. Индустриализация переопределяла само понятие «возможности» — маленькие фермы уже не были билетом в средний класс, каким были для поколения их отцов. Города, живущие на фермерских деньгах, захирели вместе со своими клиентами. К слову, нынешний Перри — 4 484 жителя по переписи 2020 года: меньше половины от тех сорока тысяч, что ставили там палатки в сентябре 1893-го.
Но если уходить от горечи в сторону чистой человеческой драмы, то сага о рождении городов в тот день — чистое золото. В Перри, где заранее стоял только земельный офис, к ночи 16 сентября стояли палатками сорок тысяч человек. Джек Тирни стартовал от границы округа и добрался до Перри за 31 минуту; к четырём часам дня он уже открыл салун «Blue Bell».
Деталь, достойная отдельного памятника: пиво он продавал по доллару за бутылку — потому что воды в городе не было вообще, а жажда после скачки под сентябрьским солнцем была такая, что за первый день он продал 38 000 стаканов. Официально город был инкорпорирован 20 сентября — через четыре дня после того, как его не существовало. От «пустое место» до «муниципалитет с судом и властями» — четыре дня. Такого темпа урбанизации не показывал даже Калифорния времён золотой лихорадки.
Подобные Перри города выросли вдоль всей линии старта. И неслучайно: одна из самых уродливых сторон того дня — сочоунеры и должностные лица забрали лучшие места именно в таунсайтах. Городская земля была самой ценной: там были бы магазины, банки, суды. Поэтому периферия гонки — это не только скачки за гомстедами, но и молчаливая война за будущие главные улицы.
Вернёмся к фильму, который всё это собрал. Ховард нёс замысел с 1983 года — сразу после «Risky Business» он хотел Круза на главную роль, но после «Top Gun» сам себе заявил: «надежды не стало». Сценарий добрался до актёра лишь в 1989-м, в идеальный момент, когда тот искал романтический проект. Николь Кидман протолкнул продюсер Брайан Грейзер, влюбившийся в её игру в «Dead Calm». А когда Ховард поделился с ним забавным совпадением — Круз, мол, с удовольствием вспоминал работу с Кидман в «Days of Thunder», — Грейзер съязвил: «Ron, will you read a newspaper once in a while? Don't you know they're dating?» Роман двух звёзд к тому моменту был худшим секретом Голливуда.
Съёмки гонки — отдельный подвиг, почти повторивший оригинал по размаху. На ранчо в 12 000 акров под Биллингсом, штат Монтана, в июле 1991 года сняли сцену с более чем 800 всадниками, 900 лошадьми (плюс мулы и волы) и 200 повозками на «площадке» шириной в четверть мили. Двенадцать камер, включая вертолёты, новые Panaflex Super 70 и Arriflex 765 для замедленной съёмки. Это был первый фильм, снятый на новый Super Panavision 70, и первая 70-мм съёмка за десять лет — со времён «Трона». Инструкции для толпы экстрас вписываются в одну строку: «Садись на лошадь и скачи туда. Никого не сбей и не дай сбить себя. И гони что есть мочи».
Не обошлось без зеркального отражения оригинала: у четырёх человек сломаны кости, одна повозка перевернулась и отправила экстрас в больницу с переломанными рёбрами, одна лошадь погибла. Продюсер Грейзер подвёл итог с голливудским оптимизмом: «Были переломы. Но ничего страшного. Смертей нет». В реальной гонке 1893 года один из участников, Джон Хилл, был застрелен солдатом за десять минут до стартового выстрела — солдаты открыли огонь по толпе, прорвавшей линию оцепления. Голливуд, в общем, не соврал, когда назвал свою версию «безопасной».
И маленькая ирония напоследок: сама сцена снята на территории, где никогда не было Оклахомы, — в Монтане, чисто по бизнес-причинам. Кассовый сбор в США — 58 миллионов долларов при бюджете в 60: фильм о людях, которые поставили на кон всё ради клочка прерии, сам еле отбил расходы на родине. Зато сцена гонки вошла в историю кино как один из самых масштабных кадров, снятых на 70-мм плёнку. Легенда пережила и коммерцию, и критику — как пережила она и самих её героев.
Я вышел из этого исследования с двояким чувством. С одной стороны — восхищение энергетикой того полдня: сто тысяч человек, поверивших, что быстрота лошади решит их судьбу, это одна из самых кинематографичных сцен реальной американской истории, и Голливуд, по-моему, так и не снял её лучше, чем она выглядела сама.
С другой — трезвая мысль о том, что «бесплатная земля» была одним из самых эффективных маркетинговых слоганов XIX века. За слово «бесплатно» заплатили чероки — дважды: сначала «Тропой слёз», потом сделкой, честную цену за которую правительство признало лишь через 71 год. Заплатили и сами «победители»: годами жизни на неплодородной земле, разорением и очередями, в которых умирали от жары. Реальное «бесплатно» стоило дороже, чем «дорогое».
Но, наверное, самый красивый вывод — про сочоунеров. Жулик, укравший старт в 1889-м, стал университетским талисманом в 1908-м — через девятнадцать лет, а к 1920-м клеймо стёрлось окончательно. Сегодня именем «Sooner» называют и спортивные команды Оклахомы, и её жителей. История, в которой моральная оценка поступка стёрлась временем, а осталась только скорость и дерзость. Что-то в этом есть очень честное про Америку — и очень обнадёживающее для всех, кто в своей жизни хоть раз стартовал раньше сигнала.