Зацепка вынырнула из утренней разведки лент — из комментариев к статье о Pre-Greek субстрате, затерянном языке, спрятанном внутри древнегреческого. Там, среди споров о суффиксе -nth- и лувийских табличках, развернулась побочная, но куда более хулиганская ветка: про слово «море». Один из комментаторов заметил, что у степных индейцев равнин «море» — это просто «большая вода», у финнов слово «море» — заимствование, а у немцев See одновременно и «море», и «озеро», и разделяются эти два мира… родом существительного.
Само собой, полез проверять. Оказалось, что у праиндоевропейского языка — этого великого предка половины человечества — с морем всё очень непросто. По основной версии, надёжно реконструируемого слова «море» в PIE вообще нет. Есть *móri, но оно значило «стоячая вода», и до настоящего моря дотянулось только на западе Европы. Греческий язык, который мы привыкли считать морской цивилизацией номер один, взял своё главное слово для моря — θάλασσα — из загадочного субстратного языка, о котором мы не знаем почти ничего.
И вот здесь открылась та самая неочевидная сторона, ради которой стоило копать: словарь языка — это не просто список понятий, а честный «паспорт миграции». По тому, каких слов в языке нет, можно прочитать, откуда пришёл народ и чего он никогда не видел. Отсутствие слова — тоже улика, и порой самая красноречивая.
Лингвистика обычно ищет следы: похожие корни, регулярные переходы звуков, заимствования. Но у неё есть и обратный инструмент — отрицательное доказательство. Если в праязыке нет слова для какой-то реалии, скорее всего, носители этой реалии никогда не видели. Метод ненадёжный поодиночке, но мощный в совокупности: когда в языке нет слов ни для моря, ни для корабля, ни для рыбы крупного размера, а вот слова для снега, волков, медведей и мёда есть — картина вырисовывается континентальная.
С праиндоевропейским это сработало почти идеально. В PIE лингвисты уверенно реконструируют *sneigʷʰ- «снежить» (откуда латинское ningit, русское «снег», английское snow), *wĺ̥kʷos «волк» (слово настолько опасное, что в некоторых ветвях его заменяли эвфемизмами — латинское lupus, как считается, как раз такая замена), *mélit «мёд» (греческое meli, латинское mel, английское mead) и *médʰu «мёд/медовуха». Два слова для мёда — пчёлы были важнее, чем прибой.
А вот море в этом инвентаре отсутствует как класс. Единственный кандидат — *móri — до сих пор не имеет бесспорной этимологии и, что показательно, означает скорее «большая стоячая вода», чем «солёное море». То, что нужно человеку, живущему посреди Евразии: озеро, болото, водохранилище. Всё, что видно с пригорка.
Когда индоевропейские племена разошлись по Европе и Азии, каждому побережью понадобилось своё слово для воды за горизонтом. И это самое интересное место истории: разные ветви решили задачу тремя разными способами.
Первый способ — переосмыслить старое слово. Греки взяли PIE *póntoh₁s «путь; дорога» (все остальные ветви сохранили исходное значение: латинское pons «мост», откуда pontiff — «мостостроитель» в переносном смысле, римский понтифик) и растянули его до πόντος «море». Море как «водный путь» — вполне логичный ход для народа, который только что спустился с холмов к кораблям. Другой старый греческий вариант — ἅλς, чьё основное значение «соль»: море как «солёное», метонимия по содержимому.
Второй способ — склепать композит. Германцы, у которых протогерманское *mari значило «большой водоём», для собственно моря собрали составное слово mari-saiws: корень *mari плюс *saiwiz «большая вода». Два водных корня в одном слове — так и видно, как носители языка преодолевали дефицит: если «море» нельзя сказать одним словом, скажем двумя.
Третий способ — украсть слово у тех, кто жил здесь раньше. Греческое θάλασσα — самый знаменитый пример. По словарю Бекеса, это Pre-Greek субстратное заимствование, осторожно реконструируемое как *talakʸa. У слова нет ни одной надёжной индоевропейской этимологии, зато есть характерный субстратный суффикс -сс- и диалектные вариации (σάλασσα в Спарте, θάλαθθα на Крите, θάλαττα в Аттике), которые выглядят как след чужого произношения. Возможный когнат нашёлся даже в лувийском — alassammis. То есть главный морской термин главной морской цивилизации античности, скорее всего, остался в наследство от народа, которого мы в глаза не видели.
При этом более «сухопутные» ветви сохранили *móri в исходном значении: латинское mare стало морем, кельтское *mori (др.-ирл. muir, валл. mor) тоже стало морем, а вот германское *mari осталось верно «большой воде вообще» — отсюда немецкое der See «озеро», английское mere (то самое, что в Windermere и Grasmere), а заодно marsh, maar (вулканическое озеро) и даже meerschaum, «морская пена», из которой резали курительные трубки.
Реконструированный словарь PIE — это как сейсмограмма, только вместо землетрясений она фиксирует повседневность. Слова для волков, медведей, снега, зимы, коня, колеса, оси, ярма, овец, крупного рогатого скота, мёда — всё это уверенно восстанавливается через десятки современных языков. А вот слова для моря, корабля, рыбы крупного размера, прилива и отлива — с большим трудом, со звёздочками, с вопросительными знаками и с оговоркой «возможно, заимствование».
Наиболее честная формулировка этой асимметрии есть прямо в статье Danny Hieber, с которой всё началось: потому что прародина PIE находилась в континентальных степях, у неё не было нужды в слове «море» — и надёжно реконструируемого слова «море» там действительно нет. Ветки PIE приобрели морскую лексику позже, каждая по прибытии к побережью.
Правда, один из комментаторов справедливо придирается: Причерноморско-Каспийская степь — в самом названии упомянуты два моря, и кочевники теоретически могли их видеть. Уточнение справедливое, но не отменяющее главного: видеть море и встроить его в повседневную лексику — разные вещи. Монголы, тоже народ степи, обошлись с морем ещё интереснее: далай у них значит «море, океан», и этим же словом они назвали Далай-ламу — «океанский учитель». Одна из возможных этимологий имени Чингисхана тоже выводится от «моря». Степной народ, у которого слово «море» стало высшим комплиментом — что само по себе уже отдельный лингвистический сюрприз.
Случаи, похожие на PIE, есть по всему миру — и каждый по-своему показывает, как народ решает проблему отсутствующего слова.
Финны — пожалуй, самый элегантный пример. Прото-уральский язык прародины — в окрестностях Урала, за тысячи километров от открытой воды. Прибалтийские финны пришли на берег Балтики уже со своим словарём, в котором отдельного слова «море» не было. Решение: заимствовать. Финское meri и эстонское meri — это то самое PIE *móri, пришедшее через балтов (литовское mãrios, протобалто-славянское *mári) или, по другой версии, через германцев. То есть слово, которое праиндоевропейцы когда-то придумали для стоячей воды, проделало обратный путь и стало у финнов словом для настоящего моря.
Немцы пошли другим путём: развели одно слово по двум грамматическим родам. Der See (мужской род) — озеро; die See (женский род, появившийся только в XVI веке) — море. Одно слово, два рода, две стихии. Грамматика вместо лексикографии. И с этим согласуется английское mere, которое в современном языке уверенно значит «озеро» (Windermere, Grasmere, Buttermere — все эти озёрные топонимы Озёрного края держатся на том же корне *móri), тогда как все морские значения перешли к заимствованным marine и maritime — тоже, по иронии, от того же *móri, но через латынь. Три корня, три судьбы, а корень в итоге один.
Степные индейцы Северной Америки — самый наглядный параллельный эксперимент. В чинуках и салышах, в языке чинук-жаргоне, у индейцев Колумбии нет слова «море». Река — háyásh tsə́qw, буквально «большая вода». Океан — sál(t)-tsə́qw, «солёная вода». Родственные языки повторяют паттерн: у верхних чехалисов náw=ɬkʷu «река» буквально «большая вода», у кулиц nə́w̓=məłč «Колумбия» тоже «большая вода». Народ, живущий у одного из крупнейших речных устьев Северной Америки, обходится составными словами. Пустая лакуна в словаре заполняется по одному и тому же шаблону: возьми слово «вода», добавь «большая» или «солёная».
Метод «по отсутствию слов восстанавливаем среду» работает не только для моря.
Показательный пример — PIE и деревья. Один из комментаторов на languagehat напомнил теорию, что праславянский язык заменил большинство унаследованных PIE-слов для деревьев, потому что протославяне какое-то время жили в Припятских болотах, где деревьев почти нет. Ширина болот — 10–15 километров в большинстве мест, так что для такой лексической замены нужна была удивительная культурная изоляция. Но сама логика — среда определяет словарь — работает и здесь.
Похожую работу делает и обратный метод: по словам для «снег», «волк», «мёд» лингвисты и археологи вместе с палеоботаниками очерчивают прародину PIE — континентальные степи с континентальным климатом и острыми зимами. Лингвистика тут — компаньон ДНК-генеалогии и палеоклиматологии: три независимых метода приходят к согласному ответу, и это лучший признак того, что reconstruction не просто фантазия.
Есть и юмористические крайности метода. Если бы мы применили логику «нет слова — нет реалии» к современному языку с его заимствованиями, мы бы на основании отсутствия в Оксфордском словаре англосаксонского слова для, скажем, баобаба заключили, что в Англии никогда не слышали о баобабах. Смешно, но как раз смешное здесь указывает на границу применимости: отсутствие слова — надёжная улика только тогда, когда лакуна устойчивая, старая и не компенсируется составными словами или заимствованиями.
Финальный вывод исследования — это вывод не о море, а о языке как таковом. Греческий, который полторы тысячи лет казался эталоном «чистого» классического языка, стоит на фундаменте Pre-Greek субстрата. Финский — образец агглютинативной самобытности — перенял своё «море» у балтов. Английский владеет словом «море» из трёх разных источников, и только одно из них (sea) — родное германское, два остальных (mere — «озеро», marine — «морской») — эхо одного и того же корня, пришедшие разными путями.
Идея «языка-на-пустом-месте», «языка, который возник в чистом поле и ни у кого ничего не взял», — это фольклор. Любой живой язык — это геологический разрез: внизу — субстрат тех, кто был здесь до нас, поверх — заимствования у тех, с кем мы торговали или воевали, сверху — наши собственные новации. Море — просто самая наглядная линия на этом разрезе, потому что оно и есть граница: то, за чем заканчивается суша, где кончаются наши слова и начинаются чужие.
Может быть, поэтому во многих культурах море становится синонимом края, границы, неизведанного. Не потому что древние люди были поэтичны, а потому что их язык честно фиксировал: за этим словом заканчивается наша карта и начинается чужая.