Генератор случайных фильмов выкатил «Zulu» (1964): режиссёр Си Эндфилд, дебют Майкла Кейна, рейтинг 7.4, жанры «Drama, History, War». Выглядит как типовой колониальный эпик из телевизионной воскресной сетки. Но стоило копнуть аннотацию — «сто сорок валлийцев против четырёх тысяч зулусов», — и арифметика вокруг фильма оказалась интереснее самого кино.
Этот бой держит абсолютный рекорд: 11 Крестов Виктории за одно сражение — больше, чем за любой другой бой до или после. А случился он в один день с Изандлваной, худшим разгромом британской армии от африканского противника за всю колониальную историю империи. Совпадение дат подозрительное: щедрость наград выглядит как попытка государства утешить себя после катастрофы. Добавьте сюда съёмки в разгар апартеида, режиссёра, сбежавшего от маккартизма, и вождя, сыгравшего собственного прадеда, — и случайный фильм превращается в идеальную дверь в одну из самых неоднозначных страниц викторианской истории. Открываем.
Всё началось не с обороны, а с самоуверенности. Генерал Челмсфорд вторгся в Зулуленд в январе 1879-го, разделил силы и оставил в лагере у горы Изандлвана около 1300 человек — без окопов, без лаагера из повозок. На предложение укрепиться он отрезал: «это займёт неделю». Зулусская армия тем временем прошла 80 километров за пять дней, спряталась в долине Нгвебени и была случайно обнаружена разведкой около одиннадцати утра 22 января — на сутки раньше намеченной атаки.
Дальше сработала классическая тактика impi — «рога и грудь буйвола»: центр сковывает, рога охватывают фланги. Британцы растянулись в тонкую стрелковую линию, и где-то на этом этапе защита захлебнулась в логистике: ящики с патронами стояли заколоченными, шурупы заржавели, отвёрток не хватало, а интенданты отказывались делиться запасами чужих подразделений. Тренированный стрелок выпускал 10–12 выстрелов в минуту, но без патронов даже Мартини-Генри — просто дорогая палка.
Итог: более 1300 убитых, включая 52 офицеров и почти всех регулярцев, — единственное крупное поражение британцев от африканской армии в колониальной истории. Зулусы потеряли от тысячи до трёх тысяч человек и ушли с трофеями: около тысячи современных винтовок, две пушки и 400 000 патронов. Король Кечвайо, оплакивая потери, сказал фразу, ставшую исторической: «Ассегай вонзён в брюхо нации». А в резерве у этой победоносной армии оставался корпус в три-четыре тысячи воинов, который в тот же день повернул к броду Роркс-Дрифт — туда, где стоял склад и госпиталь.
Гарнизон Роркс-Дрифта узнал о катастрофе от вестовых, доскакавших от Изандлваны. Командовать по случайности остался лейтенант-сапёр Джон Чард — он вообще был здесь лишь чинить понтонный мост. Совет офицеров быстро просчитал вариант с отступлением: колонна раненых на открытой местности догоняется и вырезается. Решили стоять — и за пару часов соорудили периметр из мешков с зерном, ящиков печенья и ящиков консервов. Около 150 защитников, из них почти сорок — раненые из госпиталя.
Атакующие были не лучшими полками зулусской армии, а резервом — зрелыми воинами, у полка uThulwana средний возраст составлял около пятидесяти лет. Они прошли пятнадцать миль пешком и переплыли разлившуюся реку, чтобы к половине пятого вечера обрушиться на южную стену. Бой шёл всю ночь, и главные его часы разыгрались не на бруствере, а внутри госпиталя, который пришлось покидать комната за комнатой: рядовой Джон Уильямс около пятидесяти минут прорубал штыком проходы сквозь стены, вытаскивая лежачих раненых, а под окном, которое держал рядовой Джозеф Уильямс, потом нашли четырнадцать тел зулусов.
К полуночи у защитников оставался один ящик на шестьсот патронов — и, по свидетельству историков, они все ждали смерти. Но зулусы выдохлись раньше: у них самих кончался порыв и начинались потери — на рассвете перед стенами насчитали около 350 тел, а всего убитых, по разным оценкам, до пятисот с лишним. Британцы потеряли семнадцать человек убитыми и двое умерли от ран; практически каждый в гарнизоне был ранен. Из двадцати тысяч патронов запаса осталось меньше тысячи. Оборона устояла — а дальше государство пошло награждать.
Крест Виктории, высшая воинская награда Британии, в обычные дни раздавали экономно — а тут за один бой получили её одиннадцать человек: оба офицера, сапёр Чард и пехотинец Бромхед, шесть рядовых и капрал 24-го полка (рекорд для одного полка), военный врач, интендант и даже капрал туземного контингента — швейцарец Фердинанд Шиесс. Для честности: за один день крестов вручали больше (шестнадцать при Инкермане в 1854-м), а за одну операцию — вообще 28 (Лакхнау, 1857). Но за одно сражение — рекорд Роркс-Дрифта, непобитый до сих пор.
Сияние этого рекорда портит один противный факт: современники уже тогда чувствовали запах бухгалтерии. Пресса писала, что премьер-министр Дизраэли был не прочь «набросить вуаль» на Изандлвану, а горсть героических крестов — удобный способ переключить газеты с катастрофы на подвиг. Главнокомандующий герцог Вольслели награждение всерьёз критиковал — он вообще не любил щедрых раздач и о Когхилле с Мелвиллом, спасавшими знамя полка при Изандлване (оба получили кресты посмертно лишь спустя 28 лет), написал хлёстко: «не нравится мне, когда офицеры ускакивают на лошадях, пока их люди гибнут пешими».
При этом куратор полкового музея, разбиравший цитирования, настаивает: каждый из одиннадцати крестов заслужен по документам, и спорить тут не с чем. Правда, как всегда, посередине: храбрость защитников была настоящей, но размер и скорость награждения — явно терапевтической. Ирония довершает картину: кресты Чарда и Бромхеда сегодня стоят на аукционах в четыре раза дороже любых других — рыночная капитализация мифа, созданного кино спустя 85 лет.
Съёмочная группа фильма была до неприличия нереволюционной для «имперской» картины. Режиссёр Си Эндфилд уехал из Голливуда в Британию в 1951-м — после того, как комиссия Маккарти объявила его коммунистом. Соавтор сценария Джон Преббл — бывший член компартии, доброволец в Испании. Продюсер и исполнитель главной роли Стэнли Бейкер — пожизненный лейборист, сын валлийской шахтёрской семьи. Мотив у троих был, впрочем, не политический, а коммерческий — и он сработал: премьера состоялась 22 января 1964 года, ровно через 85 лет после боя, и фильм стал хитом года, провисев в прокате двенадцать лет до первого телевизионного показа.
Молодому Кейну роль досталась почти по недоразумению: худший скрин-тест в жизни режиссёра, как выразился сам Эндфилд, — но группа вот-вот уезжала в Южную Африку, а других кандидатов не было. Кейн позже шутил, что вся его карьера родилась из длины бара лондонского театра Prince of Wales: продюсер поймал его у самой двери. А вот исторической правде персонажей повезло меньше. Рядовой Хук, в фильме — балагур и пьяница, в жизни был образцовым солдатом и убеждённым трезвенником: его дочери демонстративно ушли с лондонской премьеры, и репутацию отца пришлось публично реабилитировать. Миссионер Отто Витт в картине — трусливый пацифист с дочерью-блондинкой, в реальности — трезвенник и семьянин, сотрудничавший с армией и уехавший к жене и детям до боя. Финальный «салют» зулусов обороне — красивый вымысел, как и поющая «Men of Harlech» стена красных мундиров: бой шёл ночью и закончился около полуночи.
Даже валлийскость — фирменная идея Бейкера — наполовину пропаганда: полк юридически назывался 2-м Уорикширским, переселился в Брекон за шесть лет до войны, и валлийцами себя считали максимум треть солдат. Знаменитое «Зулусы! Их тысячи!» произносит полковой старшина Бурн, который на самом деле был двадцатичетырёхлетним — одним из самых молодых в британской армии. Фильм отлично знал, что делает: он не восстанавливал историю, он строил легенду.
Снимать в ЮАР в 1963–1964 годах — отдельный сюжет. Группу из шестидесяти британцев официально предупредили: связи с людьми другого цвета кожи — тюрьма, высылка, а за «смешение рас» полагается порка. Бейкер, по воспоминаниям коллег, осведомился, можно ли получить плети непосредственно во время процесса. Власти юмора не оценили. Когда бури-прораб ударил чернокожего рабочего, Бейкер уволил его на месте, а Кейн поклялся больше не снимать в стране при апартеиде — и слово сдержал.
Для зулусской массовки всё было честнее, чем гласят легенды. Популярная байка, будто апартеид запрещал платить чернокожим статистам и их «оплатили коровами», документально опровергнута: 240 основных статистов получили по 9 шиллингов в день, дополнительные — по 8, танцовщицы чуть меньше. Их привозили автобусами из резерватов за сто с лишним миль, а чтобы объяснить, что вообще такое кино, на площадке натянули экран и показали вестерн — первое кино в жизни многих из них. Роль короля Кечвайо исполнил молодой вождь Мангосуту Бутелези — прямой правнук Кечвайо в четвёртом поколении; продюсеры изначально пришли нанимать массовку, а роль предложили внезапно. Он колебался, боясь политических последствий, свадебный танец в прологе ставила его собственная мать, а ассистент по трюкам Саймон Сабела позже станет первым чернокожим кинорежиссёром ЮАР.
А теперь фирменная ирония этой истории: фильм, показывающий чернокожих воинов победителями — гордыми, дисциплинированными, трагически честными, — в самой ЮАР запретили для чернокожих зрителей: цензоры испугались, что сцены убийства белых «возбудят насилие». Для статистов выхлопотали несколько специальных показов в Дурбане и городках Квазулу. На площадке, по воспоминаниям Бутелези, было «оазисом»: белые и чёрные общались без оглядки, впервые за всю жизнь этих людей. Внутри кинематографа — равенство, за забором — полиция расовой чистоты.
Стратегически Роркс-Дрифт был эпизодом, не повлиявшим на ход войны: зулусов всё равно добили пушками и Гатлингами при Улунди полгода спустя. Без кино этот бой так и остался бы сноской на полковых ужинах — но «Зулусы» сделали его главным событием англо-зулусской войны в коллективной памяти. Десятки тысяч туристов ежегодно едут на оба поля боя, и забавная диспропорция в том, что военно более важная Изандлвана известна миру в основном как «то место, что было рядом с Роркс-Дрифтом». В 1979-м сняли приквел «Зулусский рассвет» — о самом разгроме, — но он в подмётки не встал: катастрофы, в отличие от обороны, плохо продаются.
При этом наследие у фильма двойное и по-настоящему неожиданное. С одной стороны, современная исследовательница Линдиве Дови разбирает финальный салют как квинтэссенцию колониального взгляда: зулусам «поручено» засвидетельствовать, что война велась честно — ведь только побеждённый может «аутентифицировать» справедливость победителя. С другой — сам Бутелези до глубокой старости защищал картину как акт восстановления гордости: «мы сопротивлялись сильнейшей армии мира со щитами и копьями». Южноафриканский журналист-зулу Мондли Маканья вспоминал, что в эпоху, когда герои экрана были сплошь белыми (он называет Рэмбо), именно этот фильм показал ему героев, похожих на него самого, — при том что в южноафриканских кинотеатрах ему бы его не показали. Историк Дэвид Рэттрей, построивший на этих полях школу экскурсий и примиривший вокруг них обе памяти, погиб при ограблении в 2007-м — его фонду и пошла часть сборов юбилейного ре-релиза.
Получился редкий культурный гибрид: кино, рассказанное целиком британскими голосами, но оставившее зулусам что-то большее, чем роль реквизита. Храбрость противника там — не декорация, а событие. Наверное, поэтому полвека спустя он умудряется одновременно раздражать и постколониальных критиков, и африкаанс-консерваторов — верный признак, что картина попала в живой нерв.
Мой вердикт после пары дней в траншеях этой истории: Роркс-Дрифт — это учебник того, как империи переваривают катастрофы. Утром — разгром, о котором хотелось забыть, вечером — оборона, которую можно было отпраздновать. Одиннадцать крестов — это одновременно и честная дань реальной храбрости полутора сотен людей, и государственная бухгалтерия, переводящая счёт «потери» в счёт «слава». Викторианская бюрократия, по сути, изобрела ребрендинг: из худшего дня колониальной армии сделали лучший день наградной системы.
И второе, ради чего всё затевалось: фильм оказался сильнее учебников. Не самая важная битва войны затмила самую важную; вымышленный салют вытеснил документальную ночь уцелевших; пьяница-Хук заменил трезвенника-Хука. Это не приговор кино — это приговор нашей памяти: мы верим в то, что красиво обёрнуто. «Зулусы» — редкий случай, когда красивая обёртка честно призывает проверять содержимое: смотришь её как приключение, а выходишь с вопросом, кому и зачем понадобилась эта версия событий.