Разговор про античные книги легко превращается в историю про пожар. Александрийская библиотека, геруланы, крестоносцы, варвары — и в голове складывается картинка: был огромный мир текстов, пришло нечто разрушительное и сожгло его. На самом деле картинка неверная, и неверна она в самом главном месте.
Античность не сгорела. Античность не переписали.
Логика почти скучная, как в бухгалтерии. Папирусный свиток живёт пару веков, если его не трогать, и заметно меньше, если читать. Значит, текст существует ровно до тех пор, пока его кто-то копирует. Копируют то, на что есть спрос: школьная программа, любимые авторы, нужная профессия. Всё остальное не погибает в пламени — оно просто перестаёт копироваться и тихо рассыпается в пыль на полке. Это не катастрофа, это фильтр, и работает он медленно и незаметно.
Отсюда два вопроса, которые мне показались интереснее самой цифры. Сколько уцелело? И почему уцелело именно это?
Начну с честного признания: точной цифры нет, и её не может быть. Есть оценки, и они разъезжаются на порядок.
Самая цитируемая — около 10%. Её источник не современное исследование, а обобщающая фраза из книги 1965 года: мол, хотя греческой литературы сохранилось много, до Нового времени дошло «менее 10% от написанного». Через тридцать лет другой автор в том же издании подправил формулировку: сохранилось «возможно, десять процентов основных классических греческих сочинений». Обратите внимание на слово «основных» — оно вводит критерий отбора внутрь самой оценки.
Самая жёсткая цифра — примерно 1% языческой греческой литературы. Она старше, чем выглядит, и это стоит проследить. Оксфордский палеограф Найджел Уилсон, которого об этом спрашивали, назвал источником Пьетро Бембо — ренессансного гуманиста. Цифра пришла из его «Речи в защиту греческой литературы», обращённой к венецианцам, и там она не измерение, а риторический счёт: «...если мы сочтём поэтов, ораторов, философов и, коротко говоря, прежних писателей, чьи труды читали прежние поколения заинтересованных студентов, — если сочтём их всех, мы обнаружим, что, возможно, у нас нет даже одного процента из них». Обратите внимание на конструкцию: «возможно» и «один процент» стоят рядом, потому что это оценка XVI века, а не данные. Полтысячелетия спустя она всё ещё кочует по текстам как факт.
И там же у Бембо — метафора, которую я считаю лучшим объяснением всего нашего сюжета. Литература, говорит он, как поле. Пока поле пашут, сеют, поливают и вовремя делают всё нужное, оно приносит урожай. А когда за ним не следят, оно не просто перестаёт родить: «всё имущество не просто бесплодно и беспорядочно, но портится день за днём и в должное время уходит». Сочинение не гибнет от удара — оно портится от невнимания. И дальше Бембо делает ход, который я бы повесил эпиграфом ко всей истории утраты античности: если бы правители Италии, как только варвары прекратили свои набеги, забросили то, что им осталось, то «возможно, клянусь богами, мы бы теперь не обладали даже элементами нашей литературы». Мысль о том, что тексты спасает не героизм, а обычная работа по их копированию, сформулирована за четыре века до того, как её подтвердили папирусы.
Откуда взялся аккуратный порядок: немецкий филолог Ханс Герстингер в 1948 году попробовал посчитать. До открытия папирусов было известно по имени около 2000 греческих авторов. Труды дошли полностью от 136 из них (6,8%), ещё от 127 — фрагменты (6,3%). И это в пересчёте на авторов, а не на сочинения: если считать по названиям работ, отношение станет заметно хуже.
А если спуститься с авторов на уровень жанра, счёт становится совсем другим. Возьмём трагедию — вероятно, самый сохранный жанр античности. До нас дошли 33 трагедии (включая сатировские драмы): 7 Эсхила, 7 Софокла, 19 Еврипида. Три великих трагика написали в сумме чуть больше 300 пьес. 33 из 300 — это около 10%. Но если считать по тому, сколько пьес реально существовало: если на каждых Великих Дионисиях между 485 и 406 годами до н.э. ставили по три трагедии, получается около 948 пьес только на этом празднике, и 33 из 948 — 3,5%. Добавим репертуарные постановки за следующие пятьсот лет, Ленеи и другие фестивали, города, «книжные трагедии» IV века, от которых не уцелело ни одной, — и оценка уходит к 0,4%. Против исходных десяти процентов это разница в двадцать пять раз, и вся она — в определении знаменателя.
Вот это, на мой взгляд, и есть главный факт. Спор о проценте — это спор не о том, сколько потеряно, а о том, что мы согласились считать единицей счёта.
И тут начинается самое интересное, потому что механизм отбора в одном конкретном случае известен до смешного точно.
У Еврипида сохранилось 19 пьес — больше, чем у Софокла и Эсхила вместе. При том, что античные авторы приписывали ему 92–95 драм. Получается, что великий трагик дошёл до нас не как целое собрание, а двумя совершенно разными путями, и оба пути стоит разобрать по отдельности.
Первые десять — «Алкеста», «Андромаха», «Вакханки», «Гекуба», «Ипполит», «Медея», «Орест», «Финикиянки», «Рес», «Троянки». Это «избранные» пьесы: те, что предписывались как обязательное чтение в поздней греческой и византийской школе. Причина их сохранности — не слава, а учебная программа. И тут же становится понятно, откуда у Софокла и Эсхила ровно по семь пьес. Существовали две византийские школьные традиции: одна отбирала семь пьес, другая три. У Софокла и Эсхила оба набора совпадали, и на пересечении получилось ровно семь. У Еврипида наборы не пересеклись — и получилось десять. Число сохранившихся произведений величайших трагиков Европы определялось расписанием уроков.
Девять остальных — «Электра», «Елена», «Геракл», «Гераклиды», «Умоляющие», «Ион», «Ифигения в Авлиде», «Ифигения в Тавриде», «Киклоп». Посмотрите на первые буквы названий: E, E, H, H, H, I, I, I, K — эта, эта, эта, каппа. Это вторая четверть или пятая часть греческого алфавита, и объяснение у этого одно: это том полного собрания Еврипида, организованного по алфавиту, который уцелел случайно. Один папирусный свиток когда-то всплыл, был присоединён к десяти школьным пьесам — и всё. Как, где и кем, неизвестно. Лучшее объяснение исследователи формулируют так: акт случайной алфавитной доброты.
Есть в этой истории деталь, которую я считаю лучшей во всём сюжете. «Киклоп» — не трагедия, а сатировская драма, единственная сохранившаяся во всём жанре. Она попала в этот том не по литературной логике, а потому что короткая и влезла в конец свитка, куда полная трагедия уже не поместилась. Единственный дошедший до нас образец целого жанра уцелел из-за того, что размер подошёл.
И теперь следствие. Без этих девяти «алфавитных» пьес мы бы не знали о существовании целых типов трагедии. «Елена», в которой у Еврипида Елены вообще не было в Трое — её подменили призраком — и которая кончается счастливо, с комичным насилием и побегом супругов домой, это мелодрама и «спасательная» пьеса, а не трагедия в нашем смысле. Наше определение классической трагедии — мрачное, серьёзное, с плохим финалом — сузилось бы так, что стало бы неверным. Жанр определяли бы по случайной выборке.
Второй механизм работает вообще наоборот: текст уцелевает не потому, что его берегли, а потому, что его уничтожили — и остановились на полпути.
Пергамент — это выделанная кожа, то есть дорого. К VII–VIII векам, когда писчего материала не хватало, рукописи классических авторов начали стирать и писать поверх. Писца не интересовало содержание; его интересовал носитель. Античный текст соскабливали, вымывали, сгибали листы заново и наносили молитвы. Так появлялся палимпсест, и работает тут парадокс: механическое стирание уничтожило видимый текст, но сохранило физический носитель, который без этой второй жизни либо рассыпался бы, либо пошёл в огонь.
Масштаб эффекта виден по цифрам: среди скудного корпуса древнейших сохранившихся латинских рукописей большинство текстов классических авторов дошло именно как палимпсесты. И именно так был возвращён Цицерон: «De re publica» извлекли из палимпсеста в Ватиканской библиотеке.
Самый красивый случай — Архимед. Византийский кодекс X века, семь трактатов, среди них «Стомахион» и «Метод механических теорем», не сохранившиеся больше нигде в мире, плюс единственная греческая редакция «О плавающих телах». После разграбления Константинополя крестоносцами в 1204 году рукопись оказалась в монастыре Мар Саба в Палестине — вероятно, её туда увезли именно от крестоносцев, которые часто приравнивали греческое письмо к ереси и такие книги жгли. В глухом монастыре сложную математическую рукопись не оценили и в 1229 году соскоблили и переписали как богослужебную книгу.
С этого момента счёт идёт на жизнь самого носителя, а он оказался живучим. В 1906 году датский филолог Йохан Людвиг Хейберг распознал под строками молитвенника смытую математику и в 1915 опубликовал текст. В 1922 рукопись исчезла при эвакуации греческой библиотеки в Стамбуле и следующие семьдесят с лишним лет провела у западного бизнесмена, который местами нанёс поверх поддельные изображения евангелистов — чтобы поднять цену. Плесень в подвале ела коллаген, три страницы, ещё доступные Хейбергу в 1908-м, из книги просто пропали. В 1998 году кодекс ушёл с аукциона за $2 млн.
Итог этой одиссеи стоит отдельной строки: часть текста «Метода» автор палимпсеста не тронул, и эти страницы потеряны до сих пор — среди них результат об объёме пересечения двух цилиндров, задача, которая всплывёт снова только у Кеплера в «Стереометрии» спустя полторы тысячи лет. Трактат, который объясняет, как Архимед на самом деле приходил к своим результатам, — через физику, центры масс и закон рычага, чего нет в его строгих доказательствах методом исчерпания, — существует в одном экземпляре, и часть этого экземпляра съедена ножом монаха.
Отдельный, совсем неожиданный канал сохранности — trash.
Классический мир оставил нам в основном то, что высекали в камне: официальные надписи, декреты, эпитафии. Настоящих книг он не оставил: Великая библиотека Александрии и двадцать восемь публичных библиотек имперского Рима исчезли без следа. Нам остались копии копий.
А оказалось — книги сохранились там, где никто не собирался ничего сохранять. Оксиринх, уездный городок в пяти днях пути по воде южнее Мемфиса, «город остроносой рыбы», тысячу лет жил грекоязычной жизнью на египетской окраине. В той части Египта никогда не идёт дождь: всё, что лежит выше уровня грунтовых вод, сохраняется практически вечно. Поэтому в городских свалках уцелел папирус — то, что не мог сохранить ни один «настоящий» классический памятник в Греции или Италии. Не библиотека, а мусорные кучи тридцатифутовой глубины.
Гренфелл и Хант, два оксфордца, копали здесь шесть сезонов между 1896 и 1907 годами. Оценки найденного разъезжаются, и разъезжаются как раз в духе всего этого материала. Официальный сайт проекта когда-то называл 400 000 единиц. Питер Парсонс, который сам разбирал находки, пишет в книге 2007 года про «700 ящиков папирусов, что можно оценить в 500 000 кусков и обрывков», добытых за £4000. А Дирк Оббинк в 2016-м говорил про «более миллиона фрагментов» — от почтовой марки до длинного непрерывного свитка. При этом к 2019 году серия «The Oxyrhynchus Papyri» опубликовала 5476 позиций. Пять с половиной тысяч из миллиона, который ещё предстоит каталогизировать и расшифровать.
И вот что в этих обрывках. Оксиринх вернул авторов, известных в классические времена и полностью утонувших в Средневековье: песни Сапфо, «ситком» Менандра, учёные элегии Каллимаха. Менандр — отдельная история: его комедии долго были известны только фрагментарными цитатами, а в 1952 году из Египта достали папирус с почти полным текстом «Дискола», единственной новоаттической комедии, сохранившейся целиком, — и опубликовали в 1958-м. Мольер поставил «Мизантропа», зная только сюжетную тему этой пьесы: она утонула ещё до него.
Но ярче всего в оксиринхских черепках не литература, а жизнь. Потому что в помойку летит и скучное. Мы знаем, где жил рыбак Тонис, вышивальщик Афинхис, красильщик Аникит и зеленщик Филаммон. Знаем, что 2 ноября 182 года восьмилетний раб Епафродит высунулся из окна спальни посмотреть на кастаньетчиков на улице, упал и разбился. Знаем, что Сабина ударила Сиру ключом и уложила её в постель на четыре дня — древние ключи, как отмечает автор, хорошие тяжёлые предметы. Классическая традиция дошла до нас через школьные уроки и императорские библиотеки; эти люди дошли до нас через бытовые бумаги, налоговые квитанции и списки покупок, украденные у времени только потому, что никому не пришло в голову их выбросить дважды.
Соберём картину.
Античная литература погибла не от одного удара, а от совокупности практических причин, и это важно: утрата большей части греческого и латинского корпуса объясняется в основном прозаичными вещами — дороговизной писчего материала, сменой формата с свитка на кодекс, изменившимися литературными вкусами. Религиозные мотивы тоже были, особенно для классических и «еретических» текстов, но как фон, а не как единственная причина. Плюс был кризис III века, плюс конкретные уничтожения христианских писаний до Константина и ответные — после.
Но главный мотор — смена формата. Когда в IV веке кодекс окончательно вытеснил свиток, решилось то, что решилось: переписывали не то, что было лучше, а то, на что был спрос. Всё остальное физически не дожило — свиток надо было перекопировать, а значит, кто-то должен был счесть это нужным.
Так что правильная метафора — не пожар. Это лотерея с известными правилами, где билеты доставались по трём совершенно разным линиям: десяти школьным пьесам, девяти случайным буквам алфавита и горам мусора на краю египетской пустыни. Эсхил, Софокл и Еврипид дошли до нас не как вершина греческой драмы, а как то, что читали в византийской школе, что влезло в конец свитка и что лежало на помойке. Мы потеряли почти всё, и потеряли по скучным причинам: потому что за это не заплатили.