19 мая 2005 года правительство Зимбабве запустило полицейско-военную операцию под кодовым названием Murambatsvina — «изгнать грязь». Официально речь шла о борьбе с антисанитарией и нелегальной торговлей. Фактически за несколько недель 700 тысяч человек лишились жилья, источников дохода или того и другого сразу. Косвенно удар получили 2,4 миллиона граждан. Это была не градостроительная кампания. Это была зачистка городов, в которых правительство Роберта Мугабе утратило контроль.
К 2005 году формальный сектор экономики Зимбабве представлял собой статистическую фикцию. Официальная безработица достигала 70%, но реальность была сложнее: люди не сидели без дела — они работали в тени. Уличная торговля, мелкое производство, ремонтные мастерские, нелицензированные такси, самовольно возведённые лавки и жильё — всё это формировало параллельную экономику, в которой было занято около 80% населения.
Неформальный сектор не был маргинальной добавкой к системе. Он был системой. В условиях дефицита валюты, коллапса промышленности и распада государственных структур именно уличные рынки обеспечивали доступ к товарам первой необходимости. Именно самострой давал крышу над головой тем, кто не мог позволить себе официальное жильё. Правительство называло это «теневой экономикой», «незаконной застройкой», «антисанитарией». Для миллионов зимбабвийцев это была единственная возможность не умереть с голоду.
Власти видели в неформальных поселениях и рынках источник преступности и хаоса. Но корень проблемы лежал не в самострое — корень был в том, что государство перестало быть работающим механизмом распределения ресурсов. Когда банковская система не выдаёт кредиты, когда заводы закрываются один за другим, когда зарплаты госслужащих не покрывают недельных расходов на еду, люди находят другие способы. Эти способы не вписываются в городские планы и налоговые декларации. Но они позволяют не сдохнуть.
Мугабе и его окружение смотрели на Хараре и Булавайо и видели не выживание, а угрозу. Неформальные структуры были неподконтрольны. Их нельзя было облагать налогами. Их нельзя было организовать в партийные ячейки. Их нельзя было наказать отключением электричества или увольнением с работы, потому что ни электричества, ни работы там не было изначально. Система выживания превратилась в систему сопротивления — не политического, но экономического. А для режима, чья власть держалась на контроле над распределением, это было смертельно опасно.
1999–2000 годы стали переломными для политической географии Зимбабве. Движение за демократические перемены (MDC) под руководством Моргана Цвангираи впервые бросило серьёзный вызов партии ZANU-PF, правившей с момента независимости. На парламентских выборах 2000 года MDC получило 57 мест из 120 избираемых против 62 у правящей партии — разрыв меньше половины процента голосов, первый серьёзный вызов за всё время правления ZANU-PF. Критически важным было то, что оппозиция доминировала в городах.
Хараре, Булавайо, Гверу, Мутаре — крупные городские центры голосовали против Мугабе. Это не было случайностью. Именно в городах последствия экономического коллапса ощущались острее всего. Промышленные рабочие, мелкие предприниматели, торговцы, безработная молодёжь — все они видели, как разваливается инфраструктура, как исчезают товары из магазинов, как обесценивается валюта. Для них MDC была не просто партией — это был шанс на перемены.
Режим Мугабе строился на патронажной системе: лояльность обменивалась на доступ к ресурсам — землю, государственные контракты, валюту по льготному курсу, рабочие места в госсекторе. Эта система прекрасно работала в сельских районах, где традиционные вожди и партийные структуры контролировали распределение. Но в городах она давала сбой. Неформальная экономика создавала автономные источники дохода, которые не зависели от государственного патронажа. Торговец на рынке Мбаре не нуждался в партийном билете, чтобы продавать овощи. Владелец нелицензированного киоска не был обязан правительству за свой заработок.
Политологи называют это «де-патронализацией» — процессом, когда граждане перестают зависеть от государства и, следовательно, перестают быть управляемыми через механизмы распределения. Для авторитарного режима это катастрофа. Мугабе не мог допустить существования территорий, на которых люди выживали вне его контроля и голосовали против него. Города превратились из экономических центров в политическую угрозу. И эту угрозу нужно было нейтрализовать.
Утром 19 мая 2005 года операция была официально запущена в Хараре, и вскоре в Мбаре, на его южной окраине, появились грузовики с полицией и солдатами. Без предупреждения. Без компенсаций. Бульдозеры и кувалды. За первые же недели было разорено несколько тысяч торговых точек и жилых построек — от Мбаре и Эпворта до Читунгвизы и Мутаре. К концу месяца операция докатилась до Гверу и Булавайо и охватила практически все крупные города страны.
Официальная версия звучала безупречно. Правительственный пресс-секретарь Джордж Чарамба объяснял: незаконная торговля подрывает законный бизнес, самострой создаёт антисанитарные условия, теневая экономика питает криминал и коррупцию. Операция Murambatsvina — это восстановление порядка, возвращение правового государства, забота о здоровье населения. Западные СМИ искажают факты, утверждал Чарамба. Это внутреннее дело суверенной страны.
Но метод проведения операции говорил о другом. Снос шёл без предварительного уведомления. Людям не давали времени забрать вещи. Товары уничтожались вместе с лавками. Жильё сносилось, даже если владельцы имели на руках документы о покупке участка. Никаких альтернативных мест размещения не предлагалось. Операция проводилась силами полиции, армии и молодёжных бригад ZANU-PF — тех самых «зелёных бомберов», которые уже зарекомендовали себя во время насильственного захвата белых ферм.
Анна Тибайджука, исполнительный директор программы ООН по населённым пунктам и специальный посланник генсека ООН, прибыла в Зимбабве в конце июня. Её миссия провела полевые исследования, опросы, анализ спутниковых снимков. В июле 2005 года доклад был передан властям и его выдержки обнародованы. Вывод: операция нарушила международные конвенции о правах человека, привела к массовым выселениям без надлежащих процедур и компенсаций, разрушила источники существования сотен тысяч людей. 700 тысяч пострадали напрямую. До 2,4 миллиона — косвенно, через потерю доходов членов семей, разрушение цепочек поставок, исчезновение рабочих мест.
Тибайджука осторожно формулировала свои выводы и не называла операцию антиоппозиционной прямо, но Human Rights Watch и International Crisis Group уже без обиняков писали: это не градостроительная кампания, а политическая операция, направленная на подавление городской оппозиции. Снос неформальных поселений и рынков лишал MDC социальной базы. Выселенные люди либо возвращались в сельские районы, где контроль ZANU-PF был прочнее, либо оказывались в настолько бедственном положении, что политическое участие становилось для них непозволительной роскошью.
В июле 2005 года, через полтора месяца после начала сносов, правительство объявило о программе переселения Operation Garikai/Hlalani Kuhle — «Живи хорошо» на шона и ндебеле. Обещали построить дома для выселенных семей. Обещали упорядоченные поселения с инфраструктурой, водой, электричеством. Обещали восстановить то, что было разрушено — но в «правильной» форме.
Whitecliff, участок на окраине Хараре, стал флагманом программы. Правительство заявило о планах возвести 10 тысяч домов. Организовали церемонию закладки первого камня. Министры выступали с речами о социальной справедливости и заботе о гражданах. Международные наблюдатели и журналисты получили доступ на стройплощадку — посмотрите, мол, мы не бросаем людей на произвол судьбы.
Через несколько месяцев стало понятно, что Whitecliff — декорация. К концу года на стадии крыши находилось 97 домов. Девяносто семь из десяти тысяч. Остальная территория представляла собой пустырь с разметкой участков и кучами строительного мусора. Воды не было. Электричества не было. Дорог не было. Те немногие дома, что всё-таки построили, распределялись не среди выселенных, а среди госслужащих, офицеров полиции, функционеров ZANU-PF.
Исследователи из Института исследований безопасности (Institute for Security Studies) проводили интервью с людьми, оказавшимися в Whitecliff. Типичная история: семью выселили из Мбаре в мае, пообещали участок в новом поселении, выдали какие-то бумаги, отвезли на автобусе. На месте оказался пустырь без инфраструктуры. Люди пытались строить временные укрытия из брезента и картона. Зимой 2005 года (июнь–август в Южном полушарии) ночи стояли промозглые, с температурами, опускавшимися до нескольких градусов тепла. Зимбабвийские католические епископы писали о людях, спящих под открытым небом «при зимних температурах у самой точки замерзания»; у выселенных из Мутаре умирали от холода и болезней больные, спавшие на улице. Дети болели пневмонией и диареей. Взрослые ходили пешком по 15–17 километров в город, чтобы найти хоть какую-то работу.
Программа Garikai была провалом не из-за технических сложностей. Ресурсов действительно не хватало — экономика находилась в свободном падении, государственный бюджет съедала гиперинфляция, строительные материалы исчезали из-за дефицита валюты. Но главная причина была в другом: переселение никогда не было целью. Целью было выселение. Снос городских структур выживания, которые обеспечивали автономию от государства и кормили оппозицию. Whitecliff был костюмом на голом теле — для внешнего наблюдателя, для международных организаций, для оправдания перед собственным населением.
Когда говорят о Зимбабве 2000-х, первое, что приходит на ум, — гиперинфляция. Банкноты номиналом в триллионы долларов, которые не стоили бумаги, на которой были напечатаны. Хлеб, цена которого удваивалась за ночь. Зарплаты, которые обесценивались по пути от кассы до магазина. Пик пришёлся на 2008 год, когда официальная годовая инфляция в июле достигла 231 миллион процентов. Экономисты до сих пор спорят о точных цифрах — независимые расчёты говорят о 89,7 секстиллионов процентов годовых на пике в середине ноября того года.
Но Murambatsvina случилась в 2005-м, за три года до катастрофы. Инфляция уже была высокой — несколько сотен процентов в год, — но ещё не разрушительной. Экономика уже сжималась, но ещё не коллапсировала полностью. Неформальный сектор ещё функционировал. Люди ещё могли выживать. Операция по сносу не была реакцией на гиперинфляцию. Она была одной из причин, которые к ней привели.
Уничтожение неформальной экономики означало уничтожение последних механизмов адаптации. Уличные торговцы выполняли функцию распределительной сети, которую не могла обеспечить формальная розница. Мелкие производители поставляли товары, которые исчезли из официальных каналов. Самострой решал жилищную проблему, которую государство игнорировало десятилетиями. Когда всё это снесли, система потеряла последние амортизаторы.
Снос рынков привёл к дефициту товаров — их просто стало негде покупать. Дефицит раскручивал инфляцию. Инфляция съедала доходы, что увеличивало спрос на неформальные способы заработка. Но неформальный сектор был разгромлен, что усугубляло дефицит. Замкнутый круг. Режим Мугабе пытался восстановить контроль над экономикой, ликвидируя параллельные структуры. Вместо этого он уничтожил последние опоры, на которых держалась система.
Аналитики выделяют несколько ключевых факторов гиперинфляции в Зимбабве: неконтролируемая печать денег для финансирования бюджетного дефицита, потеря продуктивности сельского хозяйства после захвата белых ферм, санкции и изоляция от международных рынков, коррупция и разграбление государственных ресурсов. Murambatsvina обычно не входит в этот список — это рассматривается как социальная, а не экономическая катастрофа. Но разделение искусственно. Когда ты разрушаешь источники дохода для 80% работающего населения, это не может не иметь макроэкономических последствий. Когда ты выселяешь 700 тысяч человек, это не может не влиять на производительность и потребление.
К 2008 году зимбабвийская экономика представляла собой руины. Большинство заводов закрылось. Сельское хозяйство производило меньше, чем за последние сорок лет. Безработица достигла 94% — цифра, которая в принципе не имеет смысла, потому что в условиях гиперинфляции понятие «занятость» теряет значение. Люди не работали за зарплату — они выживали через бартер, через спекуляцию, через что угодно. Неформальная экономика возродилась, потому что альтернативы не было. Но она возрождалась на пепелище, в условиях, когда базовые институты уже не функционировали.
2009 год принёс некоторую стабилизацию. Правительство отказалось от зимбабвийского доллара и перешло на многовалютную систему — доллары США, южноафриканские ранды, ботсванские пулы. Гиперинфляция остановилась в одночасье, просто потому что печатать чужую валюту невозможно. MDC вошло в правительство национального единства после спорных выборов 2008 года. Экономика начала расти — правда, с катастрофически низкой базы.
Но Murambatsvina оставила след, который не стереть цифрами роста ВВП. 700 тысяч человек не вернули своё жилье. Неформальные рынки восстановились, но под постоянной угрозой новых сносов. Доверие между городским населением и государством было разрушено окончательно. Поколение детей выросло в условиях, когда дом мог исчезнуть за ночь, а источник дохода родителей — за день.
Исследования показывают долгосрочные психологические последствия массовых выселений: хронический стресс, повышенная тревожность, недоверие к институтам, ощущение беспомощности. Эти эффекты передаются через поколения. Ребёнок, который в 2005-м пережил снос дома и несколько месяцев жизни под брезентом в Whitecliff, в 2026-м — взрослый человек с травмой, которая влияет на его экономическое поведение, политические убеждения, отношения с государством.
Whitecliff так и остался недостроенным. Спутниковые снимки 2010-х годов показывают тот же пустырь с редкими постройками. Некоторые участки захвачены сквоттерами — теми самыми самовольными поселенцами, против которых была направлена Murambatsvina. Круг замкнулся. Правительство снесло неформальные поселения, чтобы построить официальное жильё, не построило его, и люди снова возвели самострой на том же месте. Только теперь они живут с пониманием, что в любой момент это может повториться.
Программа Garikai обещала 1,2 миллиона новых домов по всей стране. По оценкам Amnesty International, к осени 2006 года по всей стране было построено лишь около 3 325 домов — меньше трети процента от обещанного, на фоне 92 460 разрушенных сносами жилищ. Большинство из них не досталось выселенным: участки распределялись среди госслужащих, военных и партийной номенклатуры, а многие «построенные» дома были непригодны для жизни — без дверей, окон и даже крыш. Министр местного управления Игнатиус Чомбо, курировавший операцию и программу, был арестован в ноябре 2017-го, сразу после смещения Мугабе, — по коррупционным обвинениям, связанным с его многолетней работой в местном управлении. К тому моменту следы давно остыли.
Аналитики говорят, что Murambatsvina была «идеальным штормом» — пересечением экономического кризиса, политического страха и градостроительного популизма. Но в этой формулировке теряется главное: это был выбор. Правительство выбрало репрессии вместо реформ. Выбрало контроль вместо адаптации. Выбрало сохранение власти вместо благосостояния граждан. Последствия этого выбора Зимбабве расхлёбывает до сих пор — в виде недоверия к государству, слабости институтов, хрупкости экономического восстановления. В стране, где 80% населения до сих пор зависит от неформального сектора, память о том, как государство может прийти с бульдозером и разрушить всё за один день, никуда не делась.