В разборе новостей попался комментарий под постом о Розетском камне: мол, это худшая копия собственного декрета, половина текста на нём утрачена, а полный иероглифический вариант лежит где-то в каирском музее под именем «стела Нубайры». Формулировка резкая, но она цепляет именно тем, что у неё есть проверяемая часть и есть та, которая не выдерживает проверки.
Проверяемая половина оказалась точной до неприятности. Иероглифический раздел знаменитого камня действительно дошёл до нас обломком: от первоначального текста сохранились последние четырнадцать строк, и все они надломлены справа, а двенадцать из них ещё и слева. Половина священного письма просто исчезла вместе с верхней частью плиты — вместе с тем самым завершённым изображением царя, поднесённого богам, которое должно было венчать памятник.
Вторая половина комментария, та, что про «полную копию», не выдерживает: стела Нубайры тоже изуродована. И на ней. И на найденной на стене храма Филэ. И на экземпляре из Даманхура. Полной версии этого декрета не существует вообще — ни в Лондоне, ни в Каире, ни в каком-либо третьем месте. Египтология триста лет работает с текстом, которого целиком не написано ни на одном камне, и делает это успешно.
Зацепка ведёт не к музееведению, а к устройству самой науки: как вы восстанавливаете язык, которого никто не читал четырнадцать веков, если единственный ключ к нему разбит пополам? Ответ оказался инженерным, а не филологическим.
Розеттский камень — это осколок. Гранодиорит, 112,3 сантиметра в высоту, 75,7 в ширину, 28,4 в толщину, примерно 760 килограммов. Первоначальная стела, по расчётам на основании сохранившихся аналогов, доходила до 149 сантиметров и имела скруглённый верх — намёк на это остался даже в самом тексте: среди иероглифов есть знак, означающий «стела».
Состояние трёх регистров сильно разнится. Нижний, греческий, пострадал меньше всего: пятьдесят четыре строки, из которых первые двадцать семь сохранились целиком, а дальше текст деградирует по диагонали — так идёт скол по правому нижнему углу. Средний, демотический, уцелел ещё лучше: тридцать две строки, лёгкие повреждения справа в первых четырнадцати. Верхний, иероглифический, вытерт почти начисто.
Полный объём утраты реконструируют по сопоставимым памятникам. Декрет Канопа, воздвигнутый в 238 году до нашей эры при Птолемее III, выше в предполагаемой первоначальной высоте Розеттки примерно в полтора раза — 2190 против 1490 миллиметров — и содержит 36 строк иероглифов, 73 демотических и 74 греческих. Тексты сопоставимы по объёму, поэтому недостающую часть Розеттки оценивают в четырнадцать-пятнадцать строк иероглифа сверху, то есть ещё примерно в 300 миллиметров высоты. Камень в музее — это чуть меньше половины того, что вырезали в 196 году до нашей эры.
Как плита превратилась в строительный мусор, понятно по цепочке утилизации. Последняя известная надпись иероглифами датирована 24 августа 394 года — «граффити Эсмет-Ахом» на стене храма в Филэ. К тому времени храмы закрывались: указ Феодосия I около 392 года остановил все нехристианские культы. Дальше храмы пошли в каменоломни. Стела попала в основание крепости мамлюкского султана Кайтбая, воздвигнутой в дельте Нила примерно в 1416–1496 годах, и пролежала там ещё три столетия, пока французы в июле 1799 года не начали разбирать стены форта Жюльен под расширение укреплений. Лейтенант Пьер-Франсуа Бушар заметил вскрытую солдатами плиту с надписями; он и полковник д'Отпуль сразу оценили значение находки и доложили генералу Мену.
Сам документ обычно описывают сухо: «декрет жрецов, подтверждающий культ Птолемея V». За формулировкой прячется довольно сочная история.
Птолемей V взошёл на престол в пять лет — после того, как его родителей убили в заговоре с участием наложницы Птолемея IV Агатоклеи. Через два года вспыхнул мятеж под командованием полководца Тлеполема, и Агатоклею с семьёй растерзала толпа в Александрии. К моменту декрета регентом был уже Аристомен Алазийский. На юге тем временем шло Великое фиванское восстание длиной в два десятилетия — с 206 по 186 год до нашей эры, сначала под началом Хорвеннефера, потом его преемника Анхвеннефера. На востоке и севере Птолемеи теряли территории: поражение при Пании в 198 году отдало Келе-Сирию с Иудеей Селевкидам, а Филипп V откусил острова в Карии и Фракии.
Так вот, вот этот-то документ и есть главный пресс-релиз эллинистического Египта. Жрецы собрались в Мемфисе и записали: царь сократил налоги солдатам и народу, простил заключённых, запретил принудительный набор в армию, щедро наделил храмы серебром и зерном, заново отстроил святилища. Плюс программа царского культа: в каждом храме — статуя Птолемея «на самом видном месте», жрецы трижды в день обслуживают её так же, как статуи богов, два праздника в году отмечаются по всему Египту, ещё два — ежемесячно. И, что характерно для эпохи, обычным людям разрешено поставить у себя дома золотой киот с изображением царя и проводить те же праздники.
Финальный пункт декрета — инструкция: вырезать текст на камне в трёх письменностях и расставить эти стелы в каждом храме страны.
Распечатка оказалась многотиражной. Британский музей насчитывает 29 птолемеевских декретов на камне, найденных в Египте начиная с 1799 года, причём 22 остаются в Египте. Для самого мемфисского декрета надёжно датированных копий известно десять: две высечены на стенах храма в Филэ (годы 19 и 21 правления Птолемея V), последняя — стела из Асфиниса двадцать третьего года. Часть экземпляров относится к правлениям Птолемея IV примерно к 218 году до нашей эры и ещё к трём более ранним декретам — Александрийскому 243 года, Канопскому 238 года и другому мемфисскому.
И тут самое неприятное для тех, кто представляет себе декрет как уникальный текст. По словам Британского музея, надпись на Розеттском камне — частичная копия прототипа, составленного примерно за столетие до того, в III веке до нашей эры. В отдельных абзацах менялись только даты и имена. Восемнадцать веков спустя этот жанр назовут шаблоном рассылки, но суть та же: документ изначально делали под копирование.
Есть и второй сюжет, который обычно упускают. Демотический текст — тот самый «народный» курсив — по оценке исследователей, возможно, был черновиком декрета: фраза о алтаре для статуи царя читается осмысленно именно на демотике, греческая версия в этом месте не складывается, а иероглифической не хватает определителя. Иероглический же раздел написан не современным для II века языком, а намеренно архаизирующейся «нео-среднеегипетской» — нарочитой стилизацией под древний образец, свойственную ритуальным текстам. Три версии одного декрета расходятся между собой до такой степени, что английского перевода, эталонного сразу для всех трёх, не существует в принципе: расхождения есть даже в датах. Греческий и иероглифический называют годовщину коронации 27 ноября 197 года до нашей эры, демотический ставит её в марте, рядом с датой издания — 27 марта 196 года.
После находки 1799 года стали всплывать другие экземпляры того же декрета, и вот тут комментарий из дайджеста получает своё подтверждение — но не там, где его ждёшь.
Верхняя часть декрета, та самая утраченная, восстанавливалась по параллельным версиям. Стена храма в Филэ с частичной копией была известна с 1848 года, но её перекрывали рельефами и повреждали. Стела Нубайры — известняк, 1,27 метра в высоту, 0,51 в ширину, скруглённый верх, сегодня в Египетском музее под инвентарным номером 5576, названа по городу Нубарья на бывшем канопском рукаве Нила юго-западнее Даманхура. Её иероглифический текст опубликовал Урбен Буриан в 1885 году в парижском Recueil de travaux. Английская википедия называет её прямо: «изуродованная копия».
Главным источником восстановления стала другая находка — копия декрета из Даманхура, античного Гермополя Великого, обнаруженная в 1896 году. Именно по ней, как отмечает справочная литература, восстанавливается большинство повреждённых и утраченных участков иероглифической части Розеттки. Копия позже оригинала и потому содержит чуть иной текст — с упоминаниями, к моменту её вырезания уже потерявшими смысл.
Показательна сама структура эталонного перевода. Заголовок перевода иероглифического текста Э. У. Баджа, вошедшего в его путеводитель по Нилу издания 1905 года, звучит так: «перевод иероглифического текста декрета жрецов Мемфиса, как он найден на Розеттском камне и на стеле Даманхура». То есть даже классический текст, который цитируют учебники, собран из двух камней. Ни один из них в отдельности не даёт полной картины.
Отсюда следует вывод, который звучит еретически относительно музейного артефакта: Розеттский камень не является лучшей копией декрета. Британский музей формулирует это снисходительно и точно — стела «считается наиболее полной из сохранившихся» по той причине, что она единственная сохраняет надпись в трёх письменностях и двух языках сразу. По иероглифам она не эталон. По греческому — прилична. По демотике — хороша. Целиком она не полна ни в одном из трёх регистров.
Теперь вторая половина вопроса: как вообще можно было прочитать язык, у которого ключ разбит?
Иероглифы вышли из употребления в IV веке. Последняя известная надпись — 24 августа 394 года на стене в Филэ, «граффити Эсмет-Ахом»; последний демотический текст — 452 год, тоже оттуда. Дальше знание умерло полностью. В V веке жрец Ороаполлон написал «Иероглифику» — объяснение почти двухсот знаков, авторитетную и при этом во многом ложную, которая мешала разгадке ещё полторы тысячи лет. В IX–X веках арабские историки Дхуль-Нун аль-Мисри и Ибн Вахшия сопоставляли знаки с коптским — единственным потомком древнеегипетской речи, — но без результата. Афанасий Кирхер в XVII веке назвал задачу «загадкой Сфинкса».
1799 год дал материал, но не решение. Уже в июне или июле стало ясно, что три надписи — это один текст; об этом 19 июля доложили в недавно основанный Институт Египта. В 1800 году комиссия придумала, как снимать копии: художник и изобретатель Николя-Жак Конте использовал саму плиту как печатную доску. Жан-Жозеф Марсель первым понял, что средний текст — не сирийский, а демотический.
А дальше — почти четверть века проб и ошибок. Полный перевод греческой части вышел в 1803 году, и с этого момента текст был понятен, но не более: греческий читали все, иероглифы — никто. В том же 1803 году Ричард Порсон в Кембридже реконструировал недостающий нижний правый угол греческого текста — приём чисто текстологический, без единого иероглифа. Переломные отметки стоят так: в 1802-м установили, что демотика пользуется фонетическими знаками для иностранных имён; в 1814-м — что иероглифика делает то же самое и заметно с демотикой связана; между 1822 и 1824-м — что фонетика работает и для собственных египетских имён.
Франсуа Шампьон объявил результат в Париже 27 сентября 1822 года, и в зале сидел его английский соперник Томас Янг. Ключом, который замкнул всю конструкцию, стал коптский язык — единственная ветвь, дошедшая до наших дней. Следующий шаг Шампьона показан в его рукописи: он надписал иероглифами по-французски «à mon ami Dubois» — «моему другу Дюбуа» — и это уже было не чтение надписи, а письмо мёртвыми знаками.
Тут стоит отметить, чего в популярных пересказах обычно не бывает. Сам факт «трёх языков на одном камне» был известен с 1799 года. Он не решил задачу. Решение пришло через двадцать три года упорной работы над тем, что именно эти знаки значат, и ни один из найденных позже экземпляров декрета не понадобился для ключевого прорыва — они понадобились потом, чтобы дочитать то, что на ключе не поместилось.
Есть жёсткий и неудобный ответ на вопрос, почему весь мир знает именно этот обломок. Британский музей формулирует его без обиняков: имя «Розеттский камень» получил первый найденный стел с этим текстом. Ни качество, ни полнота, ни приоритет в расшифровке на это не влияли.
Приоритет был в дате. Плиту нашли 15 июля 1799 года при разборе стены форта Жюльен, и уже в сентябре официальная газета оккупационных властей Courrier de l'Égypte вышла с заметкой, в которой репортер выразил надежду, что камень однажды станет ключом к иероглифам. Надежда оправдалась.
Дальше начинается история, в которой антиквариат ведёт себя как трофей. После капитуляции Александрии в 1801 году между французами и британцами разгорелся спор о судьбе научных собраний. Французский учёный Этьен Жоффруа Сент-Илер заявил, что французы предпочитают сжечь все свои открытия, чем отдать их, — с прямой отсылкой к гибели Александрийской библиотеки. Уильям Гамильтон писал домой: «Мы нашли у них гораздо больше, чем было представлено или воображено». Мену попытался оформить камень как свою частную собственность; полковник Тёрнер утверждал позже, что отобрал его лично и увёз на паре орудий; Эдвард Кларк рассказывал иначе — что камень нашли под коврами среди багажа Мену, в тёмных переулках за его резиденцией. Спор о том, как именно плита сменила хозяина, не закрыт до сих пор.
В феврале 1802 года камень прибыл в Портсмут на захваченном фрегате «Египтьенн» и в том же году по распоряжению Георга III оказался в Британском музее, где экспонируется почти непрерывно с июня 1802 года под номером EA 24. Это самый посещаемый единичный экспонат музея, и одна лишь его фотография десятилетиями была бестселлером среди открыток.
Из здания он уезжал ровно один раз — на месяц в октябре 1972-го, в Лувр, к столетию письма Шампьона. А в 1917 году, когда Лондон бомбили, плиту на два года спрятали на пятнадцати метрах под землёй, на станции Почтовой трубной железной дороги у Холбёрна. В 1999-м её расчистили прямо в галерее, сняв белый мел, которым надписи подкрашивали для читаемости, и слой карнаубского воска, нанесённый, чтобы пальцы посетителей не стирали камень. Воск придавал плите тёмный оттенок, из-за чего её больше века считали чёрным базальтом; после чистки проявился исходный тёмно-серый гранодиорит с розовой прожилкой. Камень оказался из небольшого карьера у Джебель-Тингара к западу от Асуана.
Стела Нубайры всё это время числится в Египетском музее под номером 5576. Она старше по публикации — 1885 год, — но в популярной культуре её нет вовсе. Разница между двумя экземплярами одного документа — не в тексте, который у обоих неполон, а в том, кто и когда её нашёл и кому она досталась.
Вопрос зацепки — действительно ли Розеттский камень худшая копия собственного декрета — получает точный ответ. По иероглифам: да, и существенно, потому что половина раздела утрачена, а эталон восстановления лежит в другом городе и был найден почти столетием позже. По общей полноте: нет, он до сих пор самый полный из всех, что сохранились, ровно потому, что сохраняет три письменности сразу. А вот с «полной версией на стеле Нубайры» выходит забавно: её не существует ни там, ни где-либо ещё. Единственный способ прочитать декрет целиком — сложить его из нескольких повреждённых экземпляров, и египтологи делают это с XIX века, не считая это чем-то необычным. Язык, который умер на четыреста лет, прочитали не по эталону, а по нескольким битым зеркалам сразу.