Эта история — о том, как страна с избытком электроэнергии за несколько месяцев обнаружила, что избытка больше нет.
Весной 2021 года на Казахстан приходилось около 8,2% мирового хешрейта Bitcoin — по данным Cambridge Bitcoin Electricity Consumption Index. К августу того же года доля выросла до 18,1%. Казахстан уступал только Соединённым Штатам. Для страны с населением около 19 миллионов человек, экономика которой десятилетиями строилась на нефти, газе и металлургии, это был головокружительный скачок. Меньше чем за полгода хешрейт более чем удвоился — и это произошло в стране, где ещё недавно слово «майнинг» ассоциировалось скорее с добычей урана.
Причина лежала на поверхности: Китай. Пекин с весны 2021-го планомерно закручивал гайки — сначала провинция Внутренняя Монголия, потом Синьцзян, потом Сычуань. Крупнейший в мире рынок майнинга сворачивался, и десятки тысяч ASIC-машин нужно было куда-то вывезти. Казахстан оказался логистически очевидным выбором: общая граница с КНР длиной более 1 700 километров, дешёвая электроэнергия на базе угольных ТЭС, относительно лояльное законодательство. Грубо говоря, фуру с оборудованием можно было перегнать через погранпереход Хоргос за день.
Но приток китайских майнеров начался раньше формального запрета. Ещё в 2019–2020 годах ряд крупных операторов размещал мощности в Казахстане, привлечённый тарифами, которые для промышленных потребителей были в разы ниже, чем в большинстве стран мира. Угольная генерация, доставшаяся от советской эпохи, давала электричество дёшево — и казалось, что его много. Запрет 2021 года превратил ручеёк в паводок.
Меня не отпускает одна деталь: вся эта драматическая статистика — 8,2%, потом 18,1% — построена на методе, у которого серьёзные слепые зоны. Cambridge Centre for Alternative Finance определял географию хешрейта по IP-адресам, которые майнинговые пулы видели у своих участников. Это разумный подход, но он хрупок. VPN, прокси-серверы, работа через посредников — всё это искажает картину. Ферма физически стоит в одной стране, а её IP-адрес указывает на другую. Или наоборот.
Кроме того, Cambridge периодически пересматривал свои данные. Часть информации поступала от пулов с задержкой, часть — с пробелами. Когда Китай обнулил свой хешрейт в статистике (что само по себе было артефактом: майнинг не исчез мгновенно, он уходил в тень), доли других стран автоматически выросли. Казахстан мог получить часть своего «скачка» просто потому, что знаменатель дроби уменьшился.
Это не значит, что рост был иллюзорным. Физические фермы — контейнеры, набитые ASIC-машинами, — действительно появлялись в промышленных зонах казахстанских городов и посёлков. Потребление электроэнергии росло вполне материально, и сети это чувствовали. Но точную цифру — сколько именно хешрейта приходилось на Казахстан — стоит воспринимать как оценку, а не как показание счётчика. Разница между 18% и, скажем, 14% может быть следствием того, как именно настроены прокси у крупного китайского пула.
Чтобы понять, почему Казахстан выглядел раем для майнера, нужно заглянуть в устройство его энергосистемы. Страна генерировала электричество преимущественно на угольных ТЭС — уголь из Экибастузского бассейна, один из крупнейших разрезов в мире, обеспечивал топливом станции по всему северу и центру страны. Тарифы для промышленных потребителей держались на уровне нескольких тенге за киловатт-час — в пересчёте это были центы, причём очень немногие центы. Для майнинга, где электричество составляет основную статью операционных расходов, такая цена превращала каждую подключённую машину в генератор прибыли.
Привлекательность усиливалась тем, что Казахстан к 2020 году уже создал минимальную правовую рамку. Понятие «цифрового майнинга» было введено в законодательство, фермы могли регистрироваться и работать легально. В сравнении с Ираном, где майнинг то разрешали, то запрещали, или с Россией, где правовой статус криптовалют оставался мутным, Казахстан выглядел предсказуемо. Для инвестора, который только что потерял площадку в Китае и перевозит оборудование на миллионы долларов, предсказуемость — валюта дороже дешёвого электричества.
Но дешевизна казахстанской энергии имела оборотную сторону, которую майнеры предпочитали не замечать. Низкие тарифы означали низкую инвестиционную привлекательность генерации. Строить новые станции при таких ценах — убыточное занятие. Существующие мощности старели: значительная часть угольных блоков была введена ещё в советское время, в 1960–1980-х годах. Модернизация шла медленно, резервы сокращались. Энергосистема работала с небольшим запасом, который в хорошие годы выглядел как «избыток», а в плохие — как тонкая ледяная корка над водой.
Осенью 2021 года ледяная корка треснула. Системный оператор KEGOC — единая компания, управляющая магистральными сетями Казахстана — начал фиксировать дефицит мощности. Потребление росло быстрее, чем кто-либо закладывал в прогнозы. Майнинговые фермы, каждая из которых потребляла от нескольких до десятков мегаватт, в совокупности давали нагрузку, сопоставимую с небольшим городом. А городов таких появилось много, и появились они быстро.
Казахстан был вынужден увеличить импорт электроэнергии из России — через объединённую энергосистему, унаследованную от советских времён. Параллельно KEGOC начал ограничивать электроснабжение части промышленных потребителей, включая легально зарегистрированные майнинговые предприятия. Ограничения вводились через механизм снижения подачи мощности: ферме, рассчитанной на 50 мегаватт, могли урезать лимит до 30 или ниже. Для бизнеса, где простой оборудования — прямой убыток, это было болезненно.
Ситуацию усугубляла география. Казахстанская энергосистема исторически разделена на три зоны — северную, южную и западную, — связанные между собой ограниченными перетоками. Юг страны и без майнинга был энергодефицитным: Алматы и окрестности потребляли больше, чем местные станции производили. Часть ферм, по имеющимся данным, размещалась именно на юге — ближе к китайской границе, но дальше от основных угольных станций. Каждый лишний мегаватт на юге давил на и без того перегруженные линии передачи.
Зимой 2021–2022 годов несколько регионов Казахстана столкнулись с перебоями электроснабжения. Прямую причинно-следственную связь между майнингом и блэкаутами установить сложно — на систему давили и аномальные холода, и аварии на стареющих станциях, и рост бытового потребления. Но майнинг стал политически удобным и технически обоснованным объяснением: он действительно добавил к пиковой нагрузке сотни мегаватт, которых в балансе не было.
Одна из самых мутных глав этой истории — разделение майнинга на официальный и теневой. Казахстанские власти неоднократно заявляли, что зарегистрированные фермы — лишь верхушка. Под ними — массив нелегальных операций: контейнеры с оборудованием, подключённые к сети через подставные компании, через договоры на якобы промышленное потребление, через прямые врезки. Оценки расходились, но чиновники говорили о том, что нелегальный майнинг мог потреблять больше электроэнергии, чем легальный.
Проверить эти оценки со стороны практически невозможно. Нелегальная ферма не подаёт отчётность, не платит за сверхлимитное потребление, не отвечает на запросы регулятора. Она просто жрёт электричество — и это потребление размазывается по статистике как «потери в сетях» или «неучтённый рост промышленной нагрузки». Для энергосистемы, работающей на пределе, разница между учтёнными и неучтёнными мегаваттами — это разница между управляемой ситуацией и аварией.
Признаюсь, меня поражает скорость, с которой параллельная инфраструктура выросла буквально из ничего. Китайские операторы, имевшие опыт работы в серых зонах у себя дома, воспроизвели знакомые схемы на новой территории. Местные посредники обеспечивали площадки, договоры, подключение. Бизнес-модель была элементарной: купить электричество по казахстанскому тарифу, намайнить биткоин по мировой цене, разницу забрать. Пока биткоин стоил 40–60 тысяч долларов (а в ноябре 2021-го он приближался к 69 тысячам), маржа оправдывала любые риски.
Казахстанские силовые структуры проводили рейды, изымали оборудование, отключали фермы. Но масштаб задачи — найти и обесточить сотни разрозненных точек, разбросанных по территории размером с Западную Европу, — делал эту борьбу похожей на ловлю воды решетом.
1 января 2022 года вступил в силу закон, который ввёл дополнительную плату за электроэнергию, потреблённую для цифрового майнинга: 1 тенге за киловатт-час сверх базового тарифа. Сумма кажется небольшой — по тогдашнему курсу это было около 0,0023 доллара. Но для крупной фермы, потребляющей десятки мегаватт круглосуточно, дополнительный платёж складывался в ощутимые цифры. А главное — сигнал был однозначным: бесплатного банкета больше не будет.
Дальше режим ужесточался. Власти обсуждали и вводили повышенные ставки, ограничения на подключение новых мощностей, требования к регистрации. Часть ферм начала сворачиваться или переезжать — в Россию, в Среднюю Азию, в Парагвай. Хешрейт Казахстана в мировой статистике пошёл вниз: к 2022 году доля страны заметно сократилась по сравнению с августовским пиком.
Январь 2022-го принёс Казахстану ещё одно потрясение — массовые протесты, начавшиеся с повышения цен на сжиженный газ и переросшие в политический кризис. В ходе беспорядков власти отключили интернет по всей стране на несколько дней. Мировой хешрейт Bitcoin в эти дни заметно просел — косвенное подтверждение того, что казахстанские мощности действительно были значительными. Отключение интернета — грубый инструмент, но он дал своеобразный натурный эксперимент: когда Казахстан ушёл в офлайн, сеть Bitcoin это почувствовала.
После январских событий курс на ужесточение стал частью более широкой повестки — контроля над ресурсами, наведения порядка, демонстрации суверенитета над собственной инфраструктурой. Майнинг из символа технологической открытости превратился в символ бесконтрольного потребления.
Главный парадокс казахстанской истории — в том, почему система оказалась настолько не готова к приходу майнеров. Страна с огромными запасами угля, нефти и газа, с установленной мощностью электростанций, формально достаточной для покрытия внутреннего спроса, за несколько месяцев оказалась в дефиците. Это не история про майнинг как зло: десятилетия низких тарифов не позволяли обновлять генерацию, сети остались спроектированными для советской промышленной географии и не перестроенными, а механизмов быстрого реагирования на резкий рост нагрузки просто не было.
По сути, майнеры обнаружили дыру в ценообразовании — электричество стоило дешевле, чем обходилось его производство с учётом износа оборудования и необходимости инвестиций. Они конвертировали эту ценовую аномалию в биткоины и вывели прибыль из страны. Казахстан получил налоги (от легальных ферм), рабочие места (немного: майнинг не трудоёмок) и нагрузку на сеть, которая обнажила все накопленные проблемы.
Мне кажется важным, что этот сценарий не уникален. Похожие сюжеты разворачивались в Иране, в отдельных штатах США, в Абхазии — везде, где дешёвая энергия привлекала майнинг быстрее, чем регуляторы успевали осознать масштаб. Казахстан просто стал самым крупным и быстрым примером.
К 2023 году доля Казахстана в мировом хешрейте, по различным оценкам, опустилась до нескольких процентов. Часть ферм уехала, часть была закрыта, часть продолжала работать в новых регуляторных условиях — с повышенными платежами и ограничениями. Энергосистема не получила волшебного исцеления: проблемы с генерацией и сетями остались, и правительство начало обсуждать строительство новых мощностей, включая атомную станцию. Вопрос, хватит ли на это времени и денег до следующего зимнего пика, остаётся открытым — и ответ на него зависит от переменных куда более сложных, чем цена биткоина.