В этой истории государство, рынок и аудиторы годами смотрели на пустое место и видели миллиарды.
В 1999 году в Мюнхене появилась компания, которую мало кто запомнил бы, — платёжный процессор, один из десятков, обслуживавших интернет-транзакции на заре электронной коммерции. Wirecard начинала с обработки платежей для онлайн-казино и порносайтов — бизнес, который крупные банки брезгливо обходили стороной. Именно эта ниша дала компании стартовый капитал и первый парадокс репутации: деньги зарабатывались на том, чего приличное общество стеснялось, а тратились на построение образа технологического визионера. С 2002 года компанию возглавил Маркус Браун — австриец с аккуратной бородкой и талантом говорить инвесторам ровно то, что они хотели слышать. Браун превратил Wirecard из серой процессинговой фирмы в историю успеха, которую Германия отчаянно искала.
Германия — страна автомобилей, химии и машиностроения. Её промышленные гиганты стабильны и скучны, как швейцарские часы. Но в 2010-х годах, когда Кремниевая долина штамповала единорогов, а Китай растил Alibaba и Tencent, немецкий истеблишмент болезненно переживал отсутствие собственного цифрового флагмана. Wirecard заполнила эту пустоту с пугающей лёгкостью. Компания отчитывалась о стремительном росте выручки, скупала лицензии и партнёров в Азии, рассказывала о миллионах транзакций. Её акции росли так уверенно, что к сентябрю 2018 года произошло событие, которое в немецких финансах воспринималось почти как коронация: Wirecard вошла в индекс DAX, вытеснив оттуда Commerzbank — банк с полуторавековой историей. Финтех-компания стоимостью свыше двадцати миллиардов евро заняла место рядом с Siemens и Deutsche Bank, а Маркус Браун оказался на обложках журналов как лицо немецкой цифровой трансформации.
Устройство бизнеса Wirecard напоминало матрёшку, где каждый следующий слой был чуть менее прозрачным, чем предыдущий. В центре находился вполне реальный процессинговый бизнес: компания обрабатывала карточные платежи для торговцев, получая комиссию с каждой транзакции. Проблема заключалась в том, что значительная часть заявленного оборота проходила через так называемых сторонних эквайеров — партнёров в Азии и на Ближнем Востоке, которые якобы обрабатывали платежи от имени Wirecard на рынках, где у компании не было собственных лицензий. Эти партнёры генерировали колоссальную долю прибыли, но проверить их деятельность извне было практически невозможно.
Деньги от этих операций, согласно отчётности, оседали на трастовых счетах в азиатских банках. На бумаге всё выглядело безупречно: выручка росла, маржа впечатляла, денежные остатки подтверждались документами. Но сами документы, как выяснилось позднее, подтверждали существование денег, которых в природе не было. Грубо говоря, Wirecard предъявляла аудиторам выписки со счетов, на которых должны были лежать миллиарды, — а аудиторы годами принимали эти бумаги за доказательство. Схема была одновременно примитивной и дерзкой: чтобы она работала, нужно было, чтобы никто — ни регулятор, ни аудитор, ни инвестор — не позвонил в банк и не спросил: «А деньги-то есть?»
Меня до сих пор поражает масштаб этой наглости. Никакой сложной финансовой инженерии, никаких деривативов в десять слоёв: фиктивные остатки на счетах, которые проверялись одним телефонным звонком. Но звонка не было. Годами.
Первые серьёзные сомнения в реальности бизнеса Wirecard начали публично звучать задолго до краха. Financial Times — и в первую очередь журналист Дэн Маккрам — методично публиковали расследования, указывая на нестыковки в отчётности, подозрительную роль азиатских партнёров и аномально высокую прибыльность операций, которые никто не мог независимо верифицировать. Информаторы изнутри компании сообщали о подделке документов. Короткие продавцы — инвесторы, ставившие на падение акций, — наращивали позиции, видя в Wirecard классический случай корпоративного мошенничества.
Реакция немецкой системы на эти сигналы — центральный нерв всей истории. BaFin, федеральное ведомство финансового надзора, не стало проверять Wirecard. Вместо этого регулятор решил защитить компанию от тех, кто на неё нападал. 18 февраля 2019 года BaFin ввёл беспрецедентный запрет на короткие продажи акций Wirecard — меру, которая до этого применялась в Германии только в разгар финансового кризиса 2008 года для защиты системно значимых банков. Запрет действовал два месяца, до 18 апреля. Одновременно BaFin передал прокуратуре Мюнхена материалы о возможной манипуляции рынком — и расследование первоначально было направлено против Маккрама и коротких продавцов.
Остановитесь на секунду и вдумайтесь в эту конструкцию. Журналист раскапывает мошенничество на миллиарды. Инвесторы, проанализировав его данные, ставят деньги на то, что мошенничество реально. И государственный регулятор начинает уголовное преследование — журналиста и инвесторов. Не компании. Не её руководства. Не аудитора. А тех, кто пытался сказать правду.
Почему BaFin действовал именно так — ответ сложнее, чем простая коррупция или глупость. Формально BaFin отвечал за рыночный надзор — то есть за предотвращение манипуляций с ценами акций — и за банковский надзор над дочерней структурой Wirecard, Wirecard Bank. Но консолидированный надзор над всей группой Wirecard как технологической компанией в юрисдикцию BaFin в полной мере не входил. Проверка финансовой отчётности была распределена между несколькими институтами, включая частную организацию FREP (Financial Reporting Enforcement Panel, по-немецки — DPR, Deutsche Prüfstelle für Rechnungslegung). Эта фрагментация создавала зоны, где каждый думал, что проверяет кто-то другой, — и в итоге не проверял никто.
Отдельная глава позора принадлежит EY — одной из четырёх крупнейших аудиторских фирм мира, которая подписывала отчётность Wirecard год за годом. Задача аудитора — независимо подтвердить, что цифры в балансе соответствуют реальности. В случае Wirecard это означало, среди прочего, подтверждение существования денежных средств на трастовых счетах в азиатских банках. EY получала от Wirecard документы, якобы подтверждающие наличие этих средств, и принимала их. Процедура независимой проверки — прямой запрос в банк, так называемое «подтверждение третьей стороной» — либо не проводилась должным образом, либо её результаты были фальсифицированы.
Когда в июне 2020 года специально нанятая для дополнительной проверки компания провела прямые запросы в филиппинские банки, где якобы хранились средства, выяснилось, что счетов с заявленными остатками попросту не существует. 1,9 миллиарда евро — сумма, составлявшая примерно четверть баланса компании, — оказались фикцией. Wirecard была вынуждена признать, что эти деньги «с высокой вероятностью не существуют». Формулировка сама по себе замечательна: компания не сказала «денег нет», а сказала, что они «с высокой вероятностью не существуют», — как будто полтора миллиарда евро могли случайно завалиться за диван.
EY после краха заявила, что стала жертвой «тщательно организованного мошенничества». Но вопрос, почему аудитор на протяжении многих лет не проводил элементарных проверок — или проводил их так, что мошенники легко обходили контроль, — остался открытым и стал предметом судебных разбирательств. Роль EY в этой истории — напоминание о том, что аудиторская индустрия, построенная на модели «клиент платит за собственную проверку», содержит в себе конфликт интересов, который никакие стандарты не устраняют полностью.
22 июня 2020 года Маркус Браун был арестован — за три дня до подачи заявления о неплатёжеспособности (25 июня). Ему предъявлены обвинения в мошенничестве, манипуляции рынком и растрате. Суд над ним начался в Мюнхене и продолжается — процесс растянулся на годы из-за объёма материалов и сложности дела.
Но самый интригующий персонаж этой истории — Ян Марсалек, главный операционный директор Wirecard. Человек, который, по имеющимся данным, выстраивал азиатскую часть бизнеса — ту самую, где прятались фиктивные миллиарды. Марсалек исчез незадолго до краха компании. По одним данным, он вылетел из Австрии в Минск, по другим — оказался в конечном счёте в России. Его местонахождение на момент краха стало одной из самых обсуждаемых загадок в европейской криминальной хронике. Появлялись сообщения о его связях с разведывательными службами нескольких стран, хотя точный характер этих связей остаётся предметом спекуляций, а не доказанных фактов.
Марсалек — фигура, которая превращает историю Wirecard из корпоративного скандала в нечто, напоминающее шпионский роман. Австриец без университетского диплома, свободно говоривший на нескольких языках, перемещавшийся между Мюнхеном, Манилой и Дубаем, он производил впечатление человека, который знает о мире больше, чем положено финансовому менеджеру. Его исчезновение — открытая рана этого дела: пока Марсалек не найден, полная картина мошенничества остаётся неполной.
Самый болезненный вопрос этой истории — не «кто украл деньги», а «почему никто не остановил воровство, когда на него указывали пальцем». Ответ лежит на пересечении нескольких факторов, каждый из которых по отдельности объясним, а в совокупности — разрушителен.
Первый — институциональная фрагментация. Немецкая система финансового надзора к моменту краха Wirecard была устроена так, что ни один орган не нёс полной ответственности за проверку группы в целом. BaFin надзирал за банковской «дочкой» и за рыночным поведением акций. Проверка консолидированной отчётности головной компании — технологического холдинга, а не банка — формально относилась к компетенции DPR, частной организации с ограниченными ресурсами и полномочиями. DPR могла запрашивать документы у компании, но не имела права проводить обыски или допрашивать свидетелей. Когда DPR всё-таки начала проверку отчётности Wirecard, процесс затянулся и не привёл к результатам до самого краха. Получилась система, в которой каждый институт мог честно сказать: «Это не моя зона ответственности» — и был бы формально прав.
Второй фактор — политический. Wirecard была национальным чемпионом. Её успех подтверждал, что Германия способна производить не только автомобили, но и цифровые платформы мирового уровня. Немецкие политики — включая высокопоставленных чиновников — публично поддерживали компанию, продвигали её интересы за рубежом, встречались с Брауном. Когда Financial Times публиковала расследования, реакция значительной части немецкого истеблишмента была предсказуемой: англосаксонские спекулянты атакуют немецкую компанию. Эта интерпретация была удобна, потому что не требовала проверки — только патриотизма.
Третий — рефлекс защиты. Запрет коротких продаж, введённый BaFin в 2019 году, был логичным следствием мировоззрения, в котором угрозой рынку являются спекулянты, а не мошенники. BaFin видел падение акций после публикаций FT и интерпретировал его как рыночную манипуляцию, а не как рыночную коррекцию на основе новой информации. Регулятор, по сути, решил, что рынок ошибается, а компания права — и применил государственную власть, чтобы это «исправить». Результат: инвесторы, правильно оценившие ситуацию, были наказаны; мошенники получили ещё год передышки.
Крах Wirecard запустил цепную реакцию реформ, которая затронула всю архитектуру немецкого финансового надзора. DPR — частная организация, отвечавшая за проверку отчётности публичных компаний, — была фактически ликвидирована, а её функции переданы непосредственно BaFin. Сам BaFin подвергся масштабной реструктуризации: сменилось руководство, были пересмотрены полномочия и процедуры. Новое законодательство расширило возможности регулятора по проведению криминалистических проверок и обязало его при определённых условиях проводить собственные расследования бухгалтерской отчётности компаний, входящих в DAX.
Параллельно начались судебные процессы. Маркус Браун предстал перед судом в Мюнхене. EY столкнулась с исками инвесторов, потерявших деньги. Немецкий бундестаг создал парламентскую комиссию по расследованию, которая допросила десятки чиновников, включая тогдашнего министра финансов. Показания выявили масштаб институциональной слепоты: чиновники знали о подозрениях, получали сигналы, но каждый раз находили причину не действовать — либо потому что «это не наша компетенция», либо потому что «мы не можем подрывать доверие к национальному чемпиону».
Я думаю, что самый точный диагноз этой истории — коллективное нежелание знать: вещь обыденная и потому более опасная, чем коррупция или некомпетентность. Германия хотела иметь финтех-звезду. Wirecard предложила себя на эту роль. И вся система — регуляторы, политики, аудиторы, инвесторы — предпочла поверить, потому что альтернатива — признать, что чемпион фальшивый — была слишком неприятной. Запрет коротких продаж, преследование журналиста, годы непроверенной отчётности — всё это симптомы одного и того же: институты работали не на поиск истины, а на сохранение комфортной картины мира.
Ян Марсалек по-прежнему не найден. Суд над Брауном продолжается. А 1,9 миллиарда евро так и не обнаружены — и, по всей видимости, никогда не существовали.