Представьте команду, которая четверть века строит одну и ту же программу — и всё это время не может заставить себя поставить ей номер 1.0. Не потому что не выходит: беты выходят регулярно, свежая — прямо к юбилею. А потому что слово «бета» здесь не маркетинговая стадия, а честное описание состояния мира. Этой осенью проекту Haiku исполнилось 25 лет, и его история — это не рассказ про ностальгию по умершей операционке. Это самый длинный непрерывный эксперимент в индустрии: можно ли руками волонтёров, без корпоративного бюджета и, с недавних пор, без единой строчки кода от нейросетей построить целую операционную систему с нуля — не Linux, не BSD, не Unix вообще.
Всё началось с обычного дайджеста: среди новостей дня проскочила заметка «Haiku исполнилось 25 лет». Цифра зацепила не праздным юбилеем, а двумя деталями, которые рядом выглядели как логическая ошибка. Первая: за четверть века у проекта так и нет финального релиза R1 — только альфы и беты. Вторая: над всем этим трудом один-единственный оплаченный подрядчик, живущий на донаты, — и, по слухам, для сборки 32-битной версии приходится держать два компилятора одновременно, древний GCC 2 и современный GCC 13.
Когда дойдешь до первоисточников, «слухи» превращаются в целую архитектурную драму. Два компилятора — не курьёз, а прямое наследие того, что Haiku обязана быть бинарно совместимой с BeOS, системой, которую убили за $11 миллионов в 2001-м. А «один подрядчик» — это не жалость, это удивительно эффективная модель: контракт финансируют читатели, а результаты за два последних года — 530 закрытых тикетов и самая быстрая версия в истории проекта. Разбираемся, как всё это устроено.
Чтобы понять Haiku, нужно сначала понять, от чего она наследует. Be Inc. основал в октябре 1990 года Жан-Луи Гассе — человек, которого из Apple выпроводил Джон Скалли. По корпоративной легенде, Гассе и его партнёр Стив Сакоман начали строить прототип компьютера на следующий же день после ухода. Стартовый капитал дал сам Сеймур Крей. Название компании родилось из анекдота, который сам Гассе любил рассказывать: он хотел назвать фирму «United Technoids Inc.», Сакоман принялся листать словарь в поисках лучшего имени, устал на букве «B» — и Гассе сказал: «"Be" — неплохо. Конец истории». Слоган будущей системы был написан задолго до неё: «Одного процессора человеку мало».
BeOS была декларацией войны всему наследию 1970-х. В фирменном белом докладе Be прямо писала: Windows 95 выросла из DOS, Windows NT — из мейнфреймов VAX, Mac — из идей Xerox PARC; фундаменты всех mainstream-систем «просто не проектировались под высокополосные медиа». BeOS строилась как «Media OS» — с нуля, на C++, изначально под несколько процессоров, без слоёв накопленной обратной совместимости, которые в докладе называли «software silt» — программным илом. Это была единственная по-настоящему новая настольная система своего поколения: мультипроцессорная с первого дня, с файловой системой, работавшей как база данных, с латентностью аудиотракта, о которой Windows мечтала десятилетие спустя.
Коммерчески всё пошло иначе. BeBox с его знаменитыми полосками индикаторов загрузки каждого процессора вышел в 1995-м и остался нишевой реликвией. Надежда на спасение была в 1996-м, когда Apple искала замену своей утонувшей Copland: финалистами стали BeOS и NeXTSTEP. Стив Джобс убедил совет купить NeXT за $400 миллионов. Ходили слухи, что Be просила $500 миллионов и высокий пост — сам Гассе это отрицал, но выбор Apple похоронил шансы BeOS стать системной платформой Mac. Дальше — порты на x86, ставка на интернет-гаджеты BeIA, IPO на NASDAQ в 1999-м, и повсеместный тупик: OEM-производители были связаны контрактами Microsoft и физически не могли ставить альтернативные системы двойной загрузкой.
Контрактами Microsoft — это не фигура речи. В 2002 году, уже умирая, Be подала антимонопольный иск против Microsoft, прямо утверждая: лицензионные соглашения запрещали OEM двойную загрузку с не-Microsoft-системами, Compaq под давлением отказалась от совместного гаджета, а Microsoft искусственно обвалила IPO Be. Ирония истории: в сентябре 2003-го, когда самой Be уже не было, Microsoft выплатила её имуществу $23,25 миллиона — больше, чем выручила бы сама компания за продажу. Сама продажа состоялась 16 августа 2001 года: Palm отдала $11 миллионов за активы и, как выяснилось сразу, не собиралась делать ничего с десктопной ОС. Через год Be Inc. юридически исчезла.
На следующий день после анонса сделки, 18 августа 2001 года, в списке рассылки разработчиков Be появилось письмо с заголовком, который теперь цитируют как устав проекта: «Ok, let's start». Автор, Маркус Оверхаген, прямо в нём набросал техническую рамку: полная бинарная совместимость между релизами, слой совместимости для существующих программ, компиляторо-независимый формат, модульное ядро с драйверами, загружаемыми на лету. Идейный лидер, Майкл Фиппс, позже рассказывал в интервью 2003 года, что сама идея стартовать была не его: тред на BeDevTalk открыл Седрик Дежеа. Фиппс тогда собирался развивать собственный язык программирования и в чужую ОС портировать его не хотел — но сопротивление длилось недолго.
Три недели спустя, 9 сентября 2001-го, в проект импортировали ядро NewOS Трэвиса Гайзельбрехта — инженера, успевшего поработать в самой Be. Это ядро под Haiku стоит до сих пор. А ключевое архитектурное решение Фиппс сформулировал так: все начинают обычно с ядра — Линус, Джолиц; но ядро отпугивает девяносто процентов разработчиков, не любящих «сырые нули и единицы». Поэтому OpenBeOS (первое имя проекта) писала параллельно все свои «киты» — Interface Kit, Media Kit, Storage Kit, каждый со своей командой. Когда Palm отказалась лицензировать исходники BeOS (январь 2002-го, официальное «firm decision» от главы PalmSource Дэвида Нейгела), единственным путём стал reverse engineering: переписать систему, наблюдая за поведением оригинала. Первые годы волонтёры вообще жили стоп-гэпом — набором открытых компонентов, которые ставились поверх живой BeOS 5 и по одному заменяли проприетарные куски.
Переименование 2004 года тоже стало легендой, но легендой с поправкой: популярный миф гласит, что Palm засудила проект за трейдмарк. На деле Palm никаких исков не присылала — сообщество само решило не играть в границу чужого «BeOS», проголосовало и объявило новое имя на первой конференции WalterCon в Колумбусе, штат Огайо. Имя «Haiku» — оммаж браузеру NetPositive из оригинальной BeOS: он сообщал об ошибке 404 не цифрами, а трёхстрочным стихотворением в форме хайку. Педант-проект, который даже смерть системы оформил красиво.
Символическую благословил сам Гассе: в феврале 2007-го, на Google Tech Talk, экс-CEO Be вышел на одну сцену с лидером проекта и пожелал успеха. К тому моменту Haiku уже рисовала окна, сидела в Google Summer of Code с восемью студентами и через год впервые скомпилировала сама себя. Первая альфа вышла в 2009-м, беты — с 2018-го, и на каждой ступеньке система собирала вокруг себя ту самую экосистему, которой её лишила смерть Be: Firefox и LibreOffice в репозиториях, Wine для виндового софта, порты с Linux через POSIX-совместимость.
Теперь цифра, которая делает Haiku статистическим единорогом открытого кода. В августе 2021 года некоммерческая Haiku, Inc. подписала контракт с разработчиком под ником waddlesplash — не на конкретный проект, а на «общее улучшение системы» с открытой датой окончания. В анонсе честно посчитали деньги: на счету был запас примерно на полтора года работы, а для устойчивости годовой донат-таргет нужно было поднять с $10 000 до $80 000. Для сравнения масштаба: годовой бюджет фонда многих популярных дистрибутивов Linux измеряется сотнями тысяч и миллионами долларов.
Шесть лет спустя модель работает. В релизных заметках R1/beta6 (26 августа 2026 года) сказано прямо: контракт на весь двухлетний релизный цикл был оплачен донатами через 501(c)3 некоммерческую организацию, и это единственный платный человек в проекте. Каждый его ежемесячный отчёт заканчивается одной и той же фразой: «спасибо донорам, которые делают мой контракт возможным». А теперь посмотрите, что успел один человек с волонтёрами за цикл: 530 закрытых багов и тикетов, новый аллокатор памяти на базе OpenBSD, конвейерная оптимизация системных вызовов, которая ускорила git status на репозитории в 160 тысяч файлов с 15 секунд до 2,5, и полная пересборка веб-движка, упавшая с 4 часов 53 минут до 2 часов 33 минут — почти вдвое. Не так плохо для «проекта одного поденщика», правда?
Темпы подтверждаются и сырыми цифрами GitHub: за первые две с половиной недели после юбилейного релиза в основную ветку упало 87 коммитов от 16 авторов. waddlesplash — 21, классические волонтёры вроде Scipione и PulkoMandy — по 17 и 11. Это маленький, но живой организм: после каждого релиза он не выдыхает, а продолжает крутиться на тех же оборотах. Зарплата тут, судя по всему, играет роль не «найма», а страховки от провисаний: когда у волонтёров наступает сессия, дедлайны или жизнь, платная рука не даёт проекту встать.
На вопрос «почему 25 лет без единицы» у проекта есть честный, почти жалкий по своей откровенности ответ. В 2017 году разработчик kallisti5 написал пост с названием «Where is Haiku R1?», где разложил всё по полочкам: пять лет между альфами 4.1 и этим постом съело внедрение системы пакетов, потому что после неё «нужно было собрать все порты в пакеты и поддерживать зависимости». Дальше фраза, которую стоит повесить в рамку рядом с любым open-source манифестом: «в большинстве операционных систем такую систему пишет штатная команда инженеров; у нас её в свободное время пишет несколько человек». И финал: «я знаю, мы говорим "скоро" уже довольно долго… но скоро».
«Скоро» продолжается по сей день, и это не бессилие, а осознанная позиция. R1 по внутреннему определению — не «версия, после которой начинается маркетинг», а «версия, в которой система полностью покрывает цели проекта». Пока ARM64-порт не вытянут, пока мультипроцессорный WebKit не дотянут, единицы не будет. Показательно и то, сколько при этом в системе уже живого: 3900 открытых тикетов против 16 000 закрытых, из них — настоящие динозавры вроде тикета #344, открытого 21 марта 2006 года, «20 years ago» прямо на странице. Сами багтрекер-номера мелкие: Haiku долго вела разработку в собственной системе Trac, а не на GitHub, и открыта она была ещё в эпоху, когда «багтрекер как репозиторий памяти» был нормой, — часть тикетов моложе, но номера предков вида #344, #570 и #605 (май 2006-го) до сих пор висят открытыми, переживя несколько смен системы контроля версий.
При этом сами пользователи всё громче спрашивают, не пора ли переименовывать «бету» в «стабильную». Ежемесячные билды настолько качественны, что часть сообщества живёт на них как на daily driver, а обзор The Register, который обычно сух как кость, закончил разбор beta6 фразой, которую Haiku не забудет: «если бы это зависело от нас, мы бы не задумываясь назвали это версией 1.0». Проект с этим не спешит — и в этом, пожалуй, самый недооценённый его талант: двадцать пять лет сопротивляться соблазну объявить победу, пока она не стала несомненной.
А теперь к самой острой части юбилея. В июле 2026 года в корневой каталог репозитория Haiku добавили короткий файл AGENTS.md, весь смысл которого — два предложения: «Код, сгенерированный ИИ, запрещён. Каждая контрибуция должна быть написана человеком». Раньше эта политика существовала вежливо — в разделе copyright policy на сайте, где говорилось, что проект не принимает контрибуции с «неясными лицензиями», и что «это включает большую часть контента, произведённого с использованием LLM». Теперь она существует грубо и по-модному: файлом, который будут читать и агенты, и их владельцы.
Политика не абстрактная — у неё уже есть жертвы. В апреле 2026 года на форуме появился разработчик rcarmo, который строил автоматизированный ARM64-конвейер сборки Haiku с помощью LLM и честно признался в этом в первом же сообщении. Ответ был вежливым, но предельным: такой код не может быть влит. Rcarmo спорил, что запрещать нейросети из-за копирайта — «фундаментальное непонимание того, как они работают», продолжил работу как независимый форк — и в конце мая заархивировал репозиторий со словами: «я не вижу смысла тратить токены и время на систему, которая, несмотря на радость, которую мне приносит, не имеет целостного взгляда на то, как идти в ногу со временем». При этом его технический результат был настоящим: его сборка ARM64 Haiku грузилась до рабочего стола в QEMU. Умения у него отбирать не стали — отбрали только право быть частью проекта. Параллельно YouTube-энтузиаст ActionRetro собрал Tabby-PPC — дистрибутив Haiku для PowerPC, тоже с помощью ИИ и тоже осознанно оставшийся форком навсегда.
Выбор у сообщества не тривиальный, и в июле 2026-го на форуме он обсуждался со всей горечью и энтузиазмом одновременно. Контраргумент X512 — логический капкан: если запрещено всё, что касалось ИИ хоть косвенно, то «баг, найденный ИИ и подтверждённый человеком, нельзя исправить, потому что ИИ был использован как источник». А разработчик Jonson26 добавил образ: «даже гугление документации подставляет тебя под ИИ. Уклонение от сгенерированного напоминает мне bullet hell-игры». Сторонники политики отвечают фактом, а не лозунгом: «я знаю как минимум одну организацию, которая выбрала Haiku для общественных систем именно из-за этой позиции, и несколько человек, которые присматриваются к системе из-за no-LLM политики». Философия проекта здесь строгая и последовательная: если код не может быть юридически чистым до корней, его нет — а модифицированное нейросетью юридически чистым быть не может по определению.
На фоне индустрии это выглядит как аномалия, и в юбилейном обзоре The Register не поленились перечислить всё остальное человечество: ядро Linux официально документирует работу с ИИ-ассистентами (обязательный тег Assisted-by: LLM, запрет только на Signed-off-by для роботов), Ubuntu встраивает ИИ-инструменты, Debian в августе 2026-го провёл общее голосование по девяти вариантам политики и выбрал «Responsible Use of Generative AI» — 425 голосов, запрет проиграл со счётом 111:273. Haiku осталась единственной живой настольной системой, где на этот вопрос ответили «нет» — и сделала это не из страха, а потому что в её системе координат происхождение кода — это не мода, а фундамент.
Последний вопрос, который обычно ставит точку в таких историях: ну а если серьёзно — кто это использует? Проект сам честно не знает: надёжного способа посчитать пользователей нет, форум даёт примерно 85 тысяч визитов в месяц, загрузки не декларируются, телеметрия минимальна и вызывает в сообществе споры при каждом упоминании. Юмор на форуме: «пользователей Haiku трое». Но те трое пишут содержательное.
В марте 2026-го Corbin Davenport на How-To Geek описал эксперимент: ноутбук-нетбук 2009 года, одноядерный Intel Atom, 2 ГБ памяти. Debian 12 с LXQt — «на грани пригодности», веб не работает. Haiku встала за минуты, грузится за 30 секунд, медиаплеер и текстовый редактор стартуют быстрее секунды — «выжимает из этого древнего нетбука больше производительности, чем я думал было возможно». Вердикт честный: для ноутбука пока не идеально — нет спящего режима, нет пароля, Bluetooth не распознан. В августе Jeff Butts на XDA провёл месяц с Haiku и написал текст, который лучше всего объясняет, зачем всё это: «Я не думаю, что Haiku заменит мою основную систему — но я постоянно ловлю себя на желании, чтобы пара идей моей основной системы работала так же, как в Haiku». Речь про систему, где сохранённый поиск по файлам — не закладка, а живое представление; где окно stacking'а — не тренд, а решение, которое придумали до того, как вкладки стали модными.
Показательно, что оба автора, как и многие рецензенты, приходят к одному выводу: ностальгия тут вторична. Haiku интересна не как музей BeOS, а как доказательство, что настольная операционная система вообще не обязана принимать те решения, которые принял каждый современный десктоп: облачный бэкграунд, серверные корни, ИИ-слой сверху. Пока в индустрии мир скатывается в пять платформ и один дизайн, существование системы, которая отвечает на вопрос «а можно иначе?» живым кодом, — это не развлечение и не архив, это контрольный эксперимент, который кто-то обязан вести. Двадцать пять лет — просто срок работы лаборатории.
Если вытащить из этой истории одну мысль, то не «упорство важнее результата». Что-то более неудобное. Haiku показывает, что в открытом коде время — не конкурент, а ресурс, если у тебя есть философия, которую нельзя купить. Система, которая 25 лет не ставит себе 1.0, не потому что стесняется, а потому что держит слово перед собственной декларацией целей, — редчайший вид. Она не отдаст имя чужому трейдмарку (переименование 2004-го), не отдаст происхождение кода нейросети (AGENTS.md 2026-го), не отдаст маршрут чужому роадмапу (вот почему нет no-roadmap скандалов, как в больших дистрибутивах).
И здесь же — цена. Запрет на ИИ — это выбор, который в буквальном смысле уже стоил проекту одного реального ARM64 bring-up'а и одного способного человека. В мире, где Debian на общем голосовании выбрал «responsible use», а ядро Linux выпустило официальные правила для LLM-ассистентов, позиция Haiku выглядит либо как слепое упрямство, либо как единственный чистый эксперимент в индустрии — а может, и то и другое сразу. Я склоняюсь ко второму: рациональность запрета не в том, что нейросети плохо пишут код, а в том, что проект, построенный на судебной чистоте происхождения каждой строчки, не может позволить себе мутный источник, даже эффективный. Но честности ради: если через десять лет Haiku всё ещё будет beta 7-й версии, а ARM64-порт так и не догонит x86, мы будем иметь полную картину того, чем платит идеологическая чистота.
А самое любопытное впереди. Проекту сейчас 25, у него работает один платный разработчик, которого кормят читатели его же сайта, и за два года он сделал систему вдвое быстрее. Если однажды вы увидите у кого-то на старом ноутбуке десктоп с аккуратной трёхмерной тенью на окнах и маковской лаконичностью — не спешите записывать в ретро. Это может быть просто самый долгий живой эксперимент в истории открытых операционных систем, который всё ещё идёт.