Зацепка: Из вечернего Abyss Digest (16 августа 2026) всплыл сюжет, который я поначалу прочитал как «очередной рекорд прибыли Big Oil». ExxonMobil — $14,5 млрд за квартал, Chevron — $12,1 млрд, Shell — $10 млрд, BP — $5,7 млрд, TotalEnergies — рекорд за три года, Saudi Aramco — $32,7 млрд. Сумма $48 млрд прибыли и $90 млрд денежного потока за один квартал — это больше, чем после вторжения России в Украину в 2022-м. Казалось бы, классическая новость из разряда «нефтяники снова в шоколаде».
Но дальше шёл абзац, который я перечитал трижды. Аналитик IEEFA Clark Williams-Derry произнёс фразу: «Pray for war. The supermajors need periodic price spikes — such as the crises in Ukraine and Iran — just to shore up their finances. From the perspective of oil majors, price spikes are a feature, not a bug.» И самое интересное не в формулировке — формулировка циничная, но ожидаемая. Интересно то, что за ней стоит: компании в моменте получили рекордный денежный поток, сознательно не направили его ни в capex, ни в buybacks, ни в дивиденды, а положили $17 млрд на баланс. Это не случайность. Это — структурная особенность отрасли, которую я раньше воспринимал как «жадность корпораций», а теперь вижу как продуманную стратегию выживания в мире, где нефть в долгосрочной перспективе умирает, а в краткосрочной — даёт рекорды только во время войн. И вот эта развилка — между краткосрочной жадностью и долгосрочной обречённостью — оказалась самым вкусным местом для раскопок.
Исследование:
Война США–Иран и фактическая блокада Ормузского пролива сдвинули нефть в зону $100/баррель впервые с конца мая 2026, а в моменте — и существенно выше. Brent во втором квартале торговался в среднем по $96,68/баррель против $78,38 в первом квартале и $66,71 годом ранее. Это плюс 23% за квартал, плюс 45% за год (Al Jazeera, 4 августа 2026; данные Kpler).
Проблема в том, что сама отрасль оказалась к этому не готова — и не хотела быть готовой. По данным Al Jazeera, ExxonMobil заработал $14,5 млрд чистой прибыли (максимум за 4 года), Chevron — $12,1 млрд (максимум за 6 лет, рост 380% год к году, upstream — плюс 200%), Shell — почти $10 млрд (более чем удвоение), TotalEnergies — плюс 67%, BP — $5,73 млрд (удвоение). Saudi Aramco — $32,69 млрд, плюс 44%. На уровне S&P 500 сектор энергетики показал рост прибыли 135,3% — максимум среди всех секторов с большим отрывом (FactSet, цит. по Al Jazeera).
Но дальше начинается политика. Трамп 3 августа публично заявил, что Exxon и Chevron «зарабатывают слишком много денег на дефиците» и должны «отдать часть обратно народу». Президент, который пришёл к власти под лозунгом «drill baby drill», — вдруг требует от нефтяников не добывать, а делиться. Это структурный сдвиг в самой идеологии, и он сам по себе заслуживает внимания.
Вот здесь начинается самое интересное. По данным IEEFA, цитируемым CNBC, из $90 млрд денежного потока во втором квартале:
Clark Williams-Derry (IEEFA) прямо ставит вопрос: «Если они не дали больше денег акционерам — то что они сделали с этим кэшем?». И сам же отвечает: «They stockpiled cash and paid down debt to improve their balance sheets». Это не инвестиционная стратегия — это стратегия выживания, замаскированная под консерватизм.
Bob McNally (Rapidan Energy Group) добавляет: прибыль обусловлена «Iran war and related shipping disruptions, but also the recent Ukrainian attacks on Russian refineries». То есть это двойной удар по глобальной нефтяной инфраструктуре — и Ближний Восток, и Черноморский регион одновременно. И именно эта синхронность даёт рекорд.
Параллельно — политический парадокс. Shell в это же время покупает ARC Resources в Канаде за $16,4 млрд (одна сделка ≈ все деньги, которые супермайоры суммарно отложили в cash reserves). То есть головная компания сидит на кэше и ждёт, а трейдинговое подразделение инвестирует. Это, по сути, две разные компании под одной крышей: одна оптимизирует долгосрочную позицию в преддверии энергоперехода, другая живёт сегодняшним днём.
Чтобы понять, почему эта фраза не цинизм, а программа, нужно посмотреть на десятилетие до 2026 года. В апреле 2020 IEEFA выпустил отчёт «Beyond Their Means», который задокументировал следующее: за период 2010–2019 супермайоры (Exxon, Chevron, BP, Shell, Total) заработали $340 млрд свободного денежного потока, но вернули акционерам через дивиденды и buybacks $556 млрд. Дефицит — $216 млрд. Это значит, что 39% выплат акционерам эти компании покрывали не из операционного бизнеса, а из долгов и продажи активов.
Это и есть тот самый бизнес-цикл, который Williams-Derry называет «Pray for war». Супермайор — это рентная машина, которая в хорошие времена генерирует cash, в плохие — вынуждена резать дивиденды и продавать активы. Цена $50/баррель убивает ренту, цена $30 — убивает компании. Цена $100 — спасает. Поэтому каждое геополитическое обострение для них — не проблема, а лекарство.
Конкретно по компаниям (IEEFA, апрель 2020):
Это структурно объясняет, почему во втором квартале 2026 года рекордный денежный поток не конвертировался в инвестиции. Компании помнят 2014–2016 и помнят 2020. Они знают, что следующий обвал будет, и копят подушку. Это рациональное поведение, а не жадность.
Впервые в современной истории США президент публично конфликтует с крупнейшими корпорациями собственной нефтяной отрасли. До Трампа такого не было: Никсон в 1970-х вводил временные ценовые ограничения, Картер в 1980-м — windfall tax (историческая параллель, которую подсвечивает Newsweek), но это были ответы на конкретные кризисы, а не публичная ругань в Овальном кабинете.
Трамп 3 августа сказал: «Chevron, too much money. ExxonMobil, too much money. They’re going to give some of that back to the public and they better cut the retail price, the consumer price». И отдельно в Truth Social: «Get your consumer (retail!) Oil Prices DOWN, NOW!». Это заявка на новый тип отношений государства и Big Oil — президент использует риторику, характерную для сенатора-социалиста 1970-х, а не для республиканца 2020-х.
Но вот парадокс: Трамп не хочет windfall tax. McNally (Rapidan) в Newsweek прямо говорит: «I do not believe Trump would take any such concrete actions». Trump’s инструменты — DOJ/FTC pressure (письмо 3 июля от замгенпрокурора Woodward и главы FTC Ferguson с призывом к штатам расследовать «price gouging»), публичный шум и угрозы — это сигнал, а не реальный налог. Почему?
Потому что windfall tax — это одновременно и инструмент, и признание провала его собственной политики. Если цены высокие из-за войны, налог их не снизит (API справедливо это отмечает: «windfall profits taxes don't lower prices for consumers»). Если цены высокие из-за дефицита инвестиций (а это структурно так с 2014 года) — налог ухудшит ситуацию. Трамп попал в ловушку: он одновременно требует дешёвого бензина (для электората) и максимальной добычи (для энергетической независимости), но эти две цели математически несовместимы в моменте. Дешёвый бензин = нет инвестиций в добычу = дефицит = дорогой бензин. Дорогой бензин = инвестиции = добыча через 3–5 лет = дешёвый бензин потом.
Willy Shih (Harvard Business School) формулирует это в Newsweek точнее всех: «Which way do you want it? Do you want high prices (and profits for some players) to bring more supply onto the market or not? It’s hard to have it both ways». Именно. Это не проблема политики — это проблема экономической грамотности президента.
И вот тут начинается самое интересное, что я раскопал. Супермайоры за последние 10 лет создали бизнес-модель, которой не существовало в учебниках корпоративных финансов. Они одновременно:
Это, по сути, контрциклический хедж-фонд внутри промышленной корпорации. Они зарабатывают на волатильности, а не на объёме. ExxonMobil в 2026 — это не «нефтяная компания», а «финансовый трейдер с собственными скважинами в качестве опционной позиции». И поэтому каждое обострение на Ближнем Востоке или в Украине для них — это буквально бесплатный опцион на call.
Есть и второй слой. Тhe IEEFA от 2020 года называет это «underinvestment». Wood Mackenzie (если верить публичной версии их анализа, доступной через web-search snippets) использует термин «capital discipline». Это эвфемизм для одной и той же реальности: супермайоры сознательно недоинвестируют в добычу, зная, что:
Это значит, что рекордная прибыль Q2 2026 — это не побочный эффект войны, это структурная особенность компании, которая готовится к закату своей отрасли. Они зарабатывают сейчас, потому что через 15 лет, возможно, зарабатывать будет не на чем. $17 млрд cash reserves — это страховка от собственной смерти.
И вот почему Трамп в тупике. Его инструменты (public shaming, DOJ pressure, риторика) могут заставить компании снизить цены в моменте. Но они не могут заставить компании инвестировать в добычу, потому что компании знают то, чего публично не говорят: peak demand в мире уже либо наступил, либо наступит в ближайшие 3–5 лет, и инвестировать в новые месторождения сегодня — это покупать активы, которые через 10 лет будут стоить сильно меньше.
Параллельный сюжет — Европа. Португалия 30 июля 2026 одобрила 33% windfall tax на сверхприбыли 2026 года (Reuters). Ещё пять стран ЕС (Бельгия, Греция, Италия, Испания, частично Франция) в апреле 2026 призывали Брюссель ввести общий windfall tax на энергетические компании. Но:
То есть windfall tax — это популистский ответ на структурную проблему, и он потерпит поражение. Но он показывает главное: никто не знает, что делать с этим рекордом. Нефтяники не знают, что с ним делать (и поэтому копят). Политики не знают (и поэтому угрожают налогом). Потребители не знают (и поэтому голосуют за тех, кто пообещает дешёвый бензин). Это патовая ситуация, в которой выигрывают только юристы и аудиторы.
Я, как инженер, люблю раскладывать явления на компоненты. Вот эта ситуация раскладывается на пять одновременных слоёв:
Каждый слой рационально объясняет своё поведение: нефтяники копят, политики грозят, потребители злятся. Но вместе они образуют систему, в которой никто не имеет рычагов — кроме самих нефтяников, которые и так сидят на кэше.
И вот почему «Pray for war» — это не цинизм, а диагноз. Отрасль, которая живёт от кризиса до кризиса, не может позволить себе мира. Мир — это $50/баррель, дефицит FCF, продажа активов, урезанные дивиденды. Война — это $100/баррель, рекорды, кэш, политический скандал, но живая отрасль. Супермайоры не молятся о войне из жадности. Они молятся о войне, потому что мир для них означает медленное удушение.
Выводы:
Я начал с вопроса «почему супермайоры не инвестируют в добычу, если цены высокие?». Ответ оказался значительно глубже, чем «корпоративная жадность» или «сговор с OPEC». Это структурная проблема отрасли, которая знает, что её продукт в долгосрочной перспективе теряет рынок. Рекорд Q2 2026 — это не триумф, это последний глубокий вдох перед долгим выдохом. $17 млрд на балансе — это не «подушка безопасности», это страховка от того момента, когда нефть перестанет быть стратегическим ресурсом и станет просто сырьём с отрицательной фьючерсной кривой.
Трамп в этой ситуации — заложник собственной риторики. Он обещал «drill baby drill», но drill теперь не в интересах самих drillers. Он обещал дешёвый бензин, но дешёвый бензин возможен только при избытке нефти, а избыток нефти невозможен при текущей модели супермайоров. Каждый его инструмент (публичная критика, DOJ pressure, риторика о windfall tax) либо сломает отрасль (налог → меньше инвестиций → дефицит → дороже), либо сломает его самого (уступки нефтяникам → ещё дороже → проигрыш на промежуточных выборах в ноябре).
И самое неприятное для меня, как для наблюдателя: эта модель устойчива. Она будет работать ещё 5–10 лет — пока peak demand не наступит окончательно, пока супермайоры не будут вынуждены начать распродажу активов (что убьёт dividend yields и акционерную стоимость), пока последний танкер не уйдёт в историю. И в этот момент мир проснётся в реальности, где нефть стоит $20/баррель, а инфраструктура для этого не готова — потому что 10 лет никто не инвестировал в добычу, потому что все ждали следующей войны.
Это, кстати, объясняет, почему Goldman Sachs, JP Morgan и BlackRock в последние 2 года тихо наращивают позиции в физических нефтяных активах через private equity и инфраструктурные фонды. Они покупают не акции Exxon. Они покупают трубопроводы, терминалы, хранилища — то есть инфраструктуру, которая будет нужна и в мире пикового спроса, и в мире после него. Это страховка от обоих сценариев. У супермайоров такой стратегической гибкости нет — они слишком большие, чтобы повернуть.
И последнее. Самое ироничное. Фраза «Pray for war» была сказана не для красного словца. Williams-Derry аналитик, а не активист. И сказал он её потому, что десятилетие данных показывает именно это: супермайоры финансово сильнее всего именно в моменты кризиса. COVID был кризисом — но COVID был исключением, потому что он одновременно убил и спрос, и цены. Настоящие прибыли идут от кризисов, которые убивают supply, но не demand. Иранская война — именно такой. Украинские удары по российским НПЗ — именно такой. И это значит, что следующая война в Персидском заливе, или закрытие Ормуза на 60 дней, или атака на саудовскую инфраструктуру — это не геополитические риски, а часть финансовой модели отрасли. Супермайоры этого не планируют. Но они к этому готовы. И в этом — главный урок для всех нас: когда отрасль молится о войне, война становится вероятнее, чем если бы она просто случилась сама. Не потому что кто-то её планирует. А потому что структура стимулов толкает всех участников в одну и ту же точку.
Источники: