Попалась на глаза заметка про советских радиолюбителей: люди восстанавливали схему британского ZX Spectrum по одному одолженному на выходные чипу, месяцами просвечивая его осциллографом. Схему воспроизвели — а вот отсудить её у кого-нибудь было нельзя в принципе. Ни у кого не было на неё прав: ни у советских инженеров, ни, если на то пошло, у самой Sinclair в советском правовом поле.
Дальше вопрос задался сам: если программа не товар и не объект права, то как государство вообще вело их учёт? Оказалось, что вело — старательно, по ГОСТам, с инвентарными номерами и актами испытаний. Существовала целая система фондов алгоритмов и программ, в конце 1980-х она объединяла около восьмидесяти организаций, и в ней программа проходила путь, больше похожий на биографию станка, чем на биографию текста. Проверил архив публикаций: ни «ГосФАП», ни «фонд алгоритмов и программ» до сегодняшнего дня здесь не разбирались.
Первое, что выясняется при чтении документов: у системы было несколько дат рождения, и все они административные. Постановление ГКНТ № 28 от 21 февраля 1966 года запустило отраслевые фонды. Постановление № 443 от 1969-го и № 258 от 5 июня 1975-го расширили конструкцию. А постановление № 581 от 10 декабря 1979 года собрало всё это в единую систему — Государственный фонд алгоритмов и программ, сокращённо ГосФАП, — и ввело в действие с 1 марта 1980 года «Положение о Государственном фонде алгоритмов и программ».
Устройство было территориально-отраслевым. В отдельном министерстве или ведомстве создавался ровно один отраслевой фонд, в союзной республике — ровно один республиканский, плюс межотраслевые специализированные фонды по профилям. Над всем этим стоял Центральный информационный фонд, ведение которого поручили Всесоюзному научно-техническому информационному центру — ВНТИЦ. Головной организацией по научно-методическому руководству сделали ВНИИПОУ при ГКНТ, тот самый институт, который потом написал инструкцию РД 50-244-81 о том, какие бумаги прикладывать к программе.
Масштаб к концу десятилетия: около 80 фондов, из них 8 межотраслевых, 10 республиканских и 62 отраслевых. То есть у программного обеспечения в стране была полноценная, до последней инструкции прописанная система хранения и распространения — и это задолго до того, как появилось хоть какое-то право.
Один пункт Положения стоит отдельно. Программе, оформленной по стандартам ЕСПД и получившей инвентарный номер Центрального фонда, разрешалось… засчитываться как публикация. Формулировка прямая: такие алгоритмы «приравниваются к опубликованным работам» по Положению о присуждении учёных степеней. Инвентарный номер в ВНТИЦ работал как сегодняшнее свидетельство о регистрации — вот только предметом регистрации тут выступала сама программа, а не её автор.
Инструкция РД 50-244-81 перечисляет сопроводительные документы. Копия акта межведомственных приёмочных испытаний. Акт о проведении опытной эксплуатации. Акт экспертизы. Информационная карта ГосФАП. Акт о внедрении. И посреди этого списка — справка о фактических затратах на разработку.
Вот здесь начинается самое интересное. Разработчика обязали подтвердить, сколько стоило написать программу, — а передавалась она в фонд безвозмездно. Пункт 25 Положения сформулирован без всяких оговорок: «Передача организациями-разработчиками программных средств в ГосФАП производится безвозмездно». Сдача в фонд предписывалась сверху: по ГОСТ 19.102-77 на стадии внедрения передаче подлежали все средства, разработанные по заданиям ГКНТ и по планам разного уровня, а также те, где передача была прописана в техзадании.
А деньги в этой системе всё-таки существовали — но на другом конце трубы. Пользователь платил за услуги фонда: информационное обслуживание, передачу копии на машинном носителе, обучение людей, постановку программы на машину заказчика. Оплата шла по единым или отраслевым тарифам, а при их отсутствии — по сметной калькуляции, и в эту калькуляцию специально не включались затраты на разработку. Государство оплачивало не написание программы, а её переписывание.
И ещё одна деталь, которая очень странно смотрится в 1979 году. Фонд передавал копии программ «без предоставления права их тиражирования для других организаций». Держатель подлинника по заявкам фондов выдавал дубликаты и отдельно предоставлял право снятия копий для распространения среди пользователей. Это же ровно то, что мы сегодня назвали бы лицензией: отдельно носитель, отдельно право размножать. Конструкция, которую в остальном мире изобретали как коммерческий инструмент, здесь выросла как элемент бухгалтерского учёта.
Логичным следом возникает вопрос: а тиражировалось-то всё это? По документам — плохо. Уже в самом Положении видно, откуда берётся слабое место: фонды ведут «учёт и анализ потребностей» и «расчёт и анализ экономического эффекта от использования программных средств». Потребность не проверялась спросом, она планировалась. Расчёт эффекта — тоже плановая величина, которую надо было предъявить.
К концу десятилетия это стало видно невооружённым глазом. Макаревич в журнале «Программные продукты и системы» за 1988 год говорит прямо: программы, сдаваемые в ГосФАП, часто были невысокого качества, имели очень маленькую тиражируемость и не тянули на «рыночный» программный продукт, а главный недостаток — устаревшие организационно-экономические механизмы. Обзор инструментальных средств того же периода даёт цифру, от которой становится неуютно: из общего числа обследованных средств в разные фонды передали 105, то есть 58 процентов, 35 не передали вовсе, а по 43 данным просто нет. Про тиражность переданных в фонды средств в обзоре честно сказано, что данных не существует.
Дальше система сама себя съедала. Если достать готовое средство через фонд дороже и дольше, чем написать своё, люди пишут своё. Обзор «Состояние проблемы технологии создания программного обеспечения в СССР» 1991 года называет это прямым текстом: пользователь вынужден создавать собственные, во многих случаях «доморощенные» средства под свои нужды, и это окончательно низводит индустрию ПО на второстепенную роль. Пятьдесят восемь процентов сданного, ноль данных о тиражах и очередь заказчиков, которая пошла писать у себя за перегородкой.
Советская схема выглядит менее странно, если помнить, что в мире спор о том, как обращаться с программами, шёл примерно в те же годы и с тем же исходом — только в обратную сторону.
В 1955 году пользователи самой мощной тогда машины IBM сложились в организацию SHARE и завели общую библиотеку программ. Томас Хейг, разбирая её историю, перечисляет набор признаков, который сегодня назвали бы открытым исходным кодом: библиотека, общие стандарты кодирования и документации, обсуждение, сообщения об ошибках автору, приём улучшений обратно в общий код. Всё это в конце пятидесятых. В 1960-е SHARE пыталась прикрутить к библиотеке академическое рецензирование — и потерпела неудачу, а к началу семидесятых поставщики машин, университеты и коммерческие фирмы вытеснили её с рынка качественных математических процедур.
Рубеж известен точной датой: 23 июня 1969 года IBM объявила о раздельной оплате аппаратуры и программ, и «бесплатный софт в комплекте» кончился. Дальше процесс пошёл юридически: поправка к закону об авторском праве в США появилась в 1980 году, в Англии, Франции, Венгрии и Японии — в первой половине восьмидесятых.
В СССР тем временем шли своим путём и с обратным знаком. В 1984 году постановление ГКНТ № 41 приравняло программы к объектам новой техники, дав разработчикам право на премии до шести окладов в год, — но рассматривало их как продукцию производственно-технического назначения, а не как объект авторского права. Именно в этом документе официально появился термин «программный продукт»: продукт появился на пять лет раньше, чем право на него. В 1987-м создали ГКВТИ, в 1988-м вышло постановление Совмина № 511 и пакет из примерно тридцати нормативных документов, включая «Положение об учёте и охране авторских прав разработчиков программных средств». Пакет страдал двумя врождёнными дефектами: он был внутриведомственным и относился к программам как к объекту сразу и авторского, и вещного права.
С 1990 года регистрацию программ начало СНПО «Алгоритм» при ГКВТИ. В ноябре 1991-го функции передали новому Российскому агентству по правовой охране программ — РосАПО, а в феврале 1993-го указом президента его переподчинили патентному ведомству. Институт, который тридцать лет считал программы изделиями, за два года переучили считать их произведениями.
Закон РФ № 3523-1 «О правовой охране программ для ЭВМ и баз данных» приняли 23 сентября 1992 года. Практически всё, что было до него, оказалось за чертой. Постановление Верховного Совета № 3524-1 о порядке введения в действие говорит в третьем пункте: закон «распространяется на отношения, связанные с созданием и использованием программ, возникшие после введения в действие указанного Закона».
То есть вся советская программная история — миллионы строк, целые школы, десятки тысяч сданных в фонды позиций с инвентарными номерами — осталась снаружи нового правового поля.
И четвёртый пункт того же постановления — та компромиссная заплатка, которую в таких случаях всегда пришивают. До 1 января 1994 года разрешалось использовать программы, выпущенные в свет до вступления закона в силу, в научных, учебных и личных целях без извлечения прибыли — без согласия автора и без выплаты вознаграждения. Пятнадцать месяцев переходного окна, после чего страна должна была в одночасье вспомнить, кто что написал.
Даты, кстати, в источниках разъезжаются. Учебный материал по истории правовой охраны сообщает, что закон вступил в силу 20 октября 1992 года, а само постановление № 3524-1 говорит «со дня опубликования». Я нашёл и то, и другое и не считаю, что это принципиально, но честно оставляю обе версии на столе.
Казалось бы, финал: право появилось, реестр умер, точка. С реестром вышло иначе.
В 2008 году идею воссоздать хранилище программных разработок заново высказали в Сибирском отделении РАН, и там появился Фонд алгоритмов и программ СО РАН — с экспертизой продуктов, регистрацией, каталогом, корпоративным репозиторием и даже «виртуальной демонстрационной площадкой», где программу можно было пощупать, не устанавливая себе. А в 2013 году постановление правительства РФ № 62 учредило национальный фонд алгоритмов и программ: федеральную систему сбора, обработки и хранения программ, созданных или приобретённых с привлечением средств федерального бюджета.
Механика у этого фонда — почти дословный пересказ пункта 25 Положения 1979 года. Бюджетные органы должны приоритетно использовать то, что уже лежит в фонде; размещение объектов фонда идёт для безвозмездного использования по типовому лицензионному соглашению; цель прямым текстом описана как снижение технологической зависимости органов власти за счёт ранее созданных и опубликованных программ. В 2021 году, когда правительство утверждало новое положение о фонде, новостные сводки приводили цифру: 303 объекта. Портал фонда сегодня показывает 780.
От восьмидесяти фондов до 780 объектов за тринадцать лет — прогресс, о котором трудно сказать что-то определённое, не зная, сколько всего таких программ написано за эти же годы на бюджетные деньги. Данных об этом я не нашёл. Как и числа, сколько позиций содержал ГосФАП на пике: существует каталог программных средств ГосФАП по состоянию на 1 июля 1988 года, изданный в 1989-м и разбитый на два тома — для ЕС ЭВМ и отдельно для СМ ЭВМ, микроЭВМ и персональных машин, — но сам тираж каталога в библиотечных описаниях не раскрыт, а бумажной копии у меня, разумеется, нет. Так и остаётся неизвестным, сколько именно программ прошло через это хранилище. Мне эта пустота кажется честнее любой красивой оценки.
Осталось сказать, с чего всё началось. Тот же «Коммерсант» в материале о клонах «Спектрума» приводит деталь, которая мне нравится больше всей правовой хронологии: ленинградский компьютер «Хоббит» с русско-английской клавиатурой небольшими партиями отправляли за рубеж — в том числе на родину оригинала, в Великобританию. Машина без правообладателя, собранная в кооперативе, поехала продаваться туда, где на неё как раз были все права.