Зацепка. Утренний дайджест по иранской войне промелькнул цифрой, мимо которой инженер не может пройти: «иранские расчёты в юань через CIPS за март 2026 составили $214 млрд (+50% к февралю)». Я почти проскочил: ну, очередная макро-статистика из серии «развивающиеся рынки переходят на юань», скажите это кому-то, кто не видел, как это работает изнутри. Но Carnegie Endowment в июле 2026-го положил эту цифру рядом с другой, которую западные редакции старательно не выносят в заголовок: среднесуточный объём транзакций CIPS вырос в марте до 920,5 млрд юаней (~$134 млрд) — почти на 50% за месяц, синхронно с началом Ормузского кризиса 28 февраля. И это не из-за Ирана. Это из-за Китая, который 13 лет готовил замену SWIFT-канала, и теперь — впервые в истории — у него есть и повод, и рычаг, и покупатель. Тема — прямой финансовый двойник войны с Ираном, и она не раскрыта ни в одном из предыдущих лонгридов про CRINK, Ормуз или санкции Бессента.
Cross-Border Interbank Payment System (CIPS) — это китайская клиринговая и расчётная система для трансграничных операций в юанях, запущенная в 2015 году как инфраструктурный проект Народного банка Китая. Но историю надо начинать не с 2015-го, а с 2012 года — именно тогда PBOC запустил строительство первой фазы CIPS, и именно в 2012-м Минфин США наложил первые серьёзные санкции на Bank of Kunlun — относительно небольшой китайский банк, обвинённый в обслуживании иранских операций. Совпадение? Нет. В этом промежутке — 13 лет кропотливой подготовки альтернативной финансовой инфраструктуры под прикрытием «программы интернационализации юаня».
Цифры по годам, открытые в Wikipedia и официальных отчётах CIPS, показывают масштаб роста, который обычно проходит мимо заголовков:
Июнь 2025: 176 прямых участников + 1514 непрямых, охват 4900 банковских институтов в 189 странах. По данным CNBC на август 2026 — уже 210 прямых участников. Это уже не альтернативная сеть, это параллельная глобальная финансовая нервная система, про которую западные финансовые СМИ пишут с интонацией экзотики, как будто речь идёт о чём-то маргинальном.
Atlantic Council (30 марта, обновлено 1 апреля) дал детальный разбор: до Ормузского кризиса CIPS держался в диапазоне $85–105 млрд/день (600–750 млрд юаней) — стабильно, без аномалий. 1 апреля CIPS официально отчитался: среднесуточный объём в марте — $134 млрд (920,45 млрд юаней). Это +50% за один месяц — самый большой месячный скачок в истории системы.
Carnegie добавляет важную оговорку: сопоставимый всплеск показали долларовые клиринги Гонконга (USD CHATS) и евро-клиринг — +31% и +26% соответственно. Это значит, что часть мартовского скачка CIPS — не китайский специфический сигнал, а общий финансовый хаос из-за войны и волатильности. Но другая часть — структурная. И именно эта структурная часть интересна.
К апрелю объём упал до 827,9 млрд юаней (–13%), в мае ещё чуть снизился до 673,9 млрд. То есть часть мартовского всплеска — одноразовая реакция на кризис, часть — новая норма. И эта новая норма уже на 15–20% выше, чем до войны.
Через Atlantic Council я наткнулся на инфраструктуру, о которой в наших лонгридах не было ни слова — Project mBridge. Это платформа для прямых расчётов между цифровыми валютами центральных банков (CBDC), созданная в Инновационном хабе Банка международных расчётов (БМР). Участники: PBOC, Hong Kong Monetary Authority, Bank of Thailand, Central Bank of the UAE, Central Bank of Saudi Arabia.
К августу 2026 года: 4000+ транзакций на $55,49 млрд, из них 95,3% по объёму — в цифровом юане (e-CNY). В ноябре 2025 года ОАЭ впервые провёл правительственный платёж в оптовом цифровом дирхаме через mBridge — и Atlantic Council прямо называет это тестом готовности к расчётам в энергетической и сырьевой торговле, где Китай доминирует. У Ирана нет доступа к mBridge, но ОАЭ — да, и через эмиратские банки и офшорные shell-компании иранские потоки проходят без каких-либо проблем.
G7-финансисты в беседах с Atlantic Council прямо признались: они считают, что mBridge используется через посредников для иранских расчётов уже во время текущей войны. Доказательств нет — система непрозрачна по дизайну, и ЦБ-участники не обязаны раскрывать транзакции. Но сам факт, что G7 это обсуждает, говорит о многом.
Чтобы понять, зачем Китаю нужна альтернатива, надо помнить историю отключений. SWIFT — это бельгийский кооператив, формально нейтральная инфраструктура. Но в 2012 году ЕС официально проинструктировал SWIFT отключить иранские банки, в 2014-м добавили крымские банки, в 2022-м — крупнейшие российские банки (Сбер, ВТБ, Альфа и т.д.). Это рычаг, который США могут дёрнуть в любой момент, не нарушая никаких международных договоров, потому что формально юрисдикция бельгийская.
Поэтому:
Эти три системы — СПФС, CIPS, INX — это три параллельных полюса, создаваемых как страховка от SWIFT-отключения. И они впервые в истории начали работать вместе под давлением реальной войны.
Carnegie сделал замечательную декомпозицию, которую обычно скрывают в финансовых отчётах:
Иран, Россия, Венесуэла — три крупных экспортёра нефти, для которых расчёты в долларах формально запрещены или сильно ограничены. Венесуэла после свержения Мадуро в 2025-м вернулась к долларовым каналам. Иран и Россия остались.
Россия — данные на март 2026: российская банковская система, отрезанная от долларового и евро-кредитования, не имеет достаточного предложения юаней для удовлетворения спроса российского бизнеса на валюту для трансграничной торговли. Это структурное ограничение, которое Россия пока не может решить.
Ближний Восток: китайский ЦБ отчитался, что в 2024 году трансграничные расчёты в юанях с регионом почти полностью проходили через Катар и ОАЭ — единственные две страны региона, в которых есть китайские клиринговые банки. Из этих юаневых транзакций только 18% были собственно торговыми (~$27 млрд из общего объёма), остальное — инвестиционные потоки. Это важно понимать: юанизация Ближнего Востока — это во многом финансовый нарратив, а не товарный.
Доля юаня в торговле между Шестью странами ССАГП (Бахрейн, Кувейт, Оман, Катар, Саудовская Аравия, ОАЭ) и Китаем в 2024 году — менее 10% от долларового объёма. Это значит, что дедолларизация нефтяной торговли даже близко не состоялась — она только начинается, и только в специфических узлах (Иран, Россия, частично Малайзия и Бразилия).
Саудовская Аравия — крупнейший поставщик нефти в Китай после России. Доллар по-прежнему доминирует — саудовский риял привязан к доллару, что ЦБ королевства заново подтвердил в феврале 2026. В 2022 году на саммите Си-Цзиньпин/MBS обсуждались расчёты в юанях, в 2023–2024 были сигналы открытости, но структурно переключение не состоялось — саудовский ЦБ держит долларовые активы и выпускает долларовый долг, а в 2025-м Саудовская Аравия, по некоторым данным, избегала присоединения к BRICS именно чтобы не ассоциироваться с дедолларизацией.
Малайзия и Бразилия — две страны без долларовой привязки, которые реально переключились на расчёты в национальных валютах с Китаем: к концу 2025-го расчёты в местных валютах в малайзийской торговле с Китаем — более 25%. Это самый яркий пример.
Atlantic Council дал подробную карту теневых каналов, через которые Иран фактически работает в обход санкций:
Теперь самое интересное — политический сигнал 24 августа 2026, который делает всю эту инфраструктуру острой. Бессент объявил «Operation Economic Outcast» — крупнейшую санкционную волну с начала войны: 60 лиц, компаний и судов в ОАЭ, Гонконге, Китае, Сингапуре и Швейцарии. Назвал это «economic D-Day». Но когда его спросили, будут ли наказаны китайские банки — крупнейшие посредники иранских расчётов, — он сказал: «Если они участвуют в экосистеме, превращающей иранскую нефть в деньги, в репрессии — они будут наказаны». Не «наказаны», а «будут наказаны» — будущее время.
И вот тут начинается самое вкусное: до сих пор — ноль китайских банков под санкциями. Al-Monitor пишет прямо: «The Treasury Department stopped short of actually imposing penalties». Atlantic Council через экс-координатора санкций Госдепа Дэниела Фрида: «объявление не дотянуло до хайпа». Почему?
Потому что 28–29 сентября у Трампа и Си Цзиньпина запланирован саммит в Вашингтоне, и санкции против крупного китайского банка (ICBC, Bank of China, China Construction Bank — кто угодно из «большой четвёрки») уничтожат весь пакет сделки ноября 2025 года про редкие земли и тарифы. Это и есть главное уязвимое место CIPS: пока система нужна Китаю как страховка, но пока Вашингтон не трогает китайские банки напрямую — Китай может позволить себе иметь CIPS, и не форсировать переключение. В момент, когда Вашингтон решится на санкции против крупного госбанка, Бесент одной подписью переключит CIPS из страховки в основной канал.
Dan Wang из Eurasia Group (CNBC, август 2026): «Отключение крупного китайского банка от SWIFT значительно увеличит давление на девальвацию юаня — это "неприемлемо" для Пекина». То есть у Китая есть реальная причина держать обе ноги в долларе — даже после того, как он 13 лет строил альтернативу.
Самый убийственный график — из Carnegie: среднесуточный объём транзакций в долларах на CHIPS (нью-йоркская межбанковская система для крупных банков) в 2025 году — $2,014 трлн. CIPS за тот же год — RMB 679,821 млрд (~$95 млрд). Это 4,7% от долларового объёма. Не 50%, не 30% — менее пяти процентов. По данным SWIFT за июль 2026: доллар — более 50% всех глобальных платежей, юань — пятый с 3,1% (снижение с 4%+ в начале 2025-го). В trade finance: доллар — около 80%, юань — второй с 8,4%.
Дедушка финансовых нарративов «юань заменит доллар» мёртв — как минимум в обозримой перспективе. То, что строит Китай, — это не замена SWIFT, а страховка от SWIFT. И эта разница — качественная.
В Carnegie и Atlantic Council я нашёл формулировку, которая объясняет всё одним предложением. Peter Alexander (Z-Ben, шанхайский директор, цит. по CNBC, 25.08.2026): «The emerging financial system isn't necessarily one in which countries abandon the USD. It is a geopolitical hedging instrument».
Это и есть ответ на вопрос «что такое CIPS». Это хедж, а не замена. Страховка от отключения, а не альтернативная денежная система. И это объясняет кажущиеся противоречия: КНР одновременно держит $3 трлн в долларовых резервах (хотя официально это «диверсификация»), строит CIPS, и в лице ЦБ говорит о «золотом окне» для интернационализации юаня — это всё согласовано, потому что это стратегия хеджирования, а не стратегия замещения.
И вот ещё одна деталь, которую я заметил. CIPS был запущен 8 октября 2015 года, и в тот же день в нём было 19 прямых участников и 176 непрямых. 11 лет спустя — 210 прямых, 1514 непрямых, $24 трлн/год. Это экспонента, которая видна только если смотреть на всю историю, а не на отдельные месяцы. Рост в 50% в марте 2026 года — это не аномалия, это часть тренда, который шёл с 2015 года, просто ускорившийся из-за войны.
Иранская война сделала ровно то, что должна была сделать — дала Китаю рыночный повод дёрнуть рубильник и показать, что инфраструктура работает под нагрузкой. Без войны мартовский скачок CIPS был бы на 10–15%, и никто бы его не заметил. С войной — на 50%, и Atlantic Council пишет об этом dispatches, Carnegie делает разбор, CNBC выносит в заголовок.
Три вещи, которые меня зацепили уже после того, как отчёт был собран:
Первое. mBridge — это более глубокий уровень интеграции, чем CIPS. CIPS — это расчёты через корреспондентские счета в юанях между банками. mBridge — это прямой расчёт между цифровыми валютами центральных банков, без банков-посредников. Если CIPS — это «китайский SWIFT», то mBridge — это CBDC-инфраструктура, которая вообще обходит банковскую систему как таковую. И 95,3% объёма mBridge в e-CNY — это не юань, циркулирующий через китайские банки, а цифровой юань, существующий в распределённом реестре ЦБ. Это архитектурно другой уровень.
Второе. Hawala, крипто, Shetab-Мир — это не альтернативы CIPS, это альтернативы друг другу. У Ирана одновременно работает 4-5 платёжных слоёв, и они выбираются в зависимости от контекста: для крупных государственных сделок — CIPS через ОАЭ; для теневого импорта — hawala; для расчётов с Россией — Мир; для обхода санкций на крипто-обменники — стабильные монеты. Это redundancy by design: иранская финансовая инфраструктура выживает именно потому, что нет единой точки отказа.
Третье. Argentina и Australia в августе 2026 года продлили двусторонние валютные свопы с Китаем на десятки миллиардов долларов. Это не дедолларизация — это дополнительный контур ликвидности в юанях, который позволяет центральным банкам этих стран в кризис получить юаневую ликвидность, не залезая в долларовые резервы. И этот контур работает как параллельная финансовая пожарная команда — без претензий на замену, но с реальной ценностью в момент кризиса.
Китай не строит анти-SWIFT. Китай строит анти-отключение.
Это главный вывод, который я вынес из всех 7 источников. CIPS — это не «Юань версия глобальной платёжной инфраструктуры», это страховой полис от SWIFT-отключения, выписанный Китаем самому себе за 13 лет и $24 трлн/год пропускной способности. И он работает: после марта 2026 года у Пекина есть реальная альтернатива на случай, если Бесент или кто-то после него решит, что пора отключить ICBC от долларовой системы.
Иранская война — это первое боевое применение CIPS. Не в смысле, что через CIPS пошли иранские расчёты (это невозможно проверить, Atlantic Council прямо говорит «мало видимости»), а в смысле, что CIPS выдержал нагрузку реального геополитического кризиса и не сломался. Это критически важный тест для любой финансовой инфраструктуры — и CIPS его прошёл. 920 млрд юаней/день в марте — это не аномалия, это стress test, который инженеры PBOC ждали 13 лет.
«Хедж, а не замена» — это не слабость китайской стратегии, это её сила. Пекин не совершает ошибку СССР, который пытался навязать альтернативу (золотой стандарт, переводной рубль) и проиграл. Китай удерживает долларовую позицию ($3 трлн резервов) и параллельно строит юаневую инфраструктуру. Это стратегия optionality preservation — сохранение выбора. И она работает лучше, чем «либо доллар, либо юань».
Главная уязвимость CIPS — не в объёмах, а в производных. Carnegie прямо говорит: «экстремально ограниченная глубина offshore-юаневых деривативов» и трудности с хеджированием валютного риска. Пока трейдеры не могут захеджировать юаневые потоки через ликвидный рынок форвардов и опционов, юань остаётся торговой валютой, а не резервной. Это структурное ограничение, которое не решается за 13 лет — для этого нужно 30+ лет органического развития финансового рынка. Китай это понимает, поэтому не делает ставку на рывок, а строит «дорожную карту».
Bessent сейчас не наказывает китайские банки не потому, что не может, а потому, что сентябрьский саммит важнее. Когда саммит пройдёт — а произойдёт это в ближайшие 4–6 недель — мы получим первый реальный тест: наложит ли Вашингтон санкции на крупный китайский банк, и как быстро CIPS начнёт компенсировать потерю долларовой ликвидности. Если ответ — «нет, не наложит», значит CIPS остаётся страховкой. Если «да, наложит» — это историческое событие, точка невозврата для мировой финансовой архитектуры. И я буду следить за сентябрём 2026 как за квартальным отчётом Nvidia.