В вечернем дайджесте новостей строка, которую легко пролистать: итальянский парламент окончательно утвердил закон о возврате к атомной энергетике. Обычная энергетическая новость — если не знать предысторию. А она в том, что Италия — единственная крупная страна мира, которая дважды отказывалась от атома прямым голосованием граждан: после Чернобыля в 1987-м и после Фукусимы в 2011-м, когда против нового атома высказались 94% пришедших на участки. И вот та же страна, не спрашивая никого на улицах, разбирает этот запрет парламентским большинством 81–51.
Мне стало любопытно не «разрешит ли Италия реакторы» — а механика. Как выглядит страна, сорок лет покупающая чужую атомную энергию у соседей через горы? Что именно проголосовал парламент, если строить большие станции закон всё равно запрещает? И кто вообще будет продавать реактор государству, где слово «ядерный» в политике три десятилетия было ругательством?
Италия начинала как атомный пионер. В 1946-м — раньше большинства европейских соседей — здесь создали первую государственную структуру по ядерным исследованиям, а в 1958-м началось строительство первой гражданской станции: британского газоохлаждённого реактора Latina. Дальше — Garigliano с американским кипящим реактором, Trino Vercellese с вестингаузовским водяным, Caorso. В 1966-м Enel анонсировала программу на 12 000 МВт к 1980 году — амбиции уровня Франции.
В марте 1986 года парламент принял новый энергетический план с очередным наращиванием атомных мощностей. Через месяц взорвался четвёртый блок Чернобыля. Плотность населения, альпийская гидрология, вечный страх «радиация придёт с гор» — итальянская тревога была не абстрактной: Чернобыльское облако реально прошло над севером страны, и запрет на продажу заражённых продуктов в районах Ломбардии и Эмилии действовал неделями. В ноябре 1987-го — референдум. Итог: программа свёрнута. Latina остановили в декабре того же года, почти достроенную станцию Montalto di Castro переделали в обычную газовую, а в июле 1990-го окончательно заглушили последние два работающих реактора — Caorso и Trino.
Самое ироничное здесь то, что страна, выключившая атом, от атомной энергии не отказалась. Пришлось «переездом»: второе место в мире по чистому импорту электричества, 55,9 ТВт·ч закупок в 2024-м — рекорд за всю историю, в основном из Франции и Швейцарии. Примерно 5% всего потреблённого итальянцами электричества произведено чужими реакторами. Из-за газовой зависимости цены на электроэнергию держатся стабильно выше среднего по ЕС: во второй половине 2023-го домохозяйства платили 25,7 евроцента за киловатт-час — на четыре с лишним цента дороже Франции, страны, которая свой атом не выключала никогда.
Претензий на драматургию у этой истории достаточно, но 2011 год бьёт всё. В 2008-м правительство Берлускони объявило о планах вернуть атом и к 2030-му получить от него четверть всей генерации. Enel даже успела вложиться в соседние стройки: купила 12,5% недостроенного французского Flamanville-3 и соорудила с EDF совместную компанию под четыре будущих реактора в Италии. Расписание было уверенным: лицензия на первую площадку — 2011-й, стройка — 2015-й, пуск — 2020-й.
В марте 2011-го случилась Фукусима. Берлускони, почуяв направление ветра, сам заморозил программу, пытаясь обнулить смысл готовящегося референдума — но итальянская конституция устроена хитро: без кворума в 50% явки народное волеизъявление недействительно. Премьер призывал соотечественников не ходить на выборы вообще. Явка составила 57%. Против новых реакторов — 94,3%.
Это был не столько референдум про атом, сколько плевок в Берлускони: на том же бюллетене голосовали за воду и иммунитет министров, и всё прошло с одинаковым счётом. Enel в 2012-м тихо вернулась из Flamanville с возвратом €613 млн вложений — единственная строчка прибыли во всей этой истории.
Теперь про свежий закон — и тут первый сюрприз: он никаких реакторов не строит. Это так называемый «закон-делегация»: парламент передаёт правительству право в течение двенадцати месяцев написать весь пакет подзаконных актов — лицензирование, стандарты безопасности, обращение с отходами, критерии выбора площадок. Обещание министра экологии Пиккетто Фратина — успеть с декретами до конца года.
Второй сюрприз жёстче: крупные традиционные АЭС исключены законом явно. Разрешены только малые и средние модульные реакторы — SMR и AMR — плюс далёкая перспектива термояда. Палата депутатов добавила пункт про применение мини-реакторов на судах. И третий механизм, который в Италии честно назвали самым проблемным: локализация по добровольной кандидатуре. Никаких карт «вот тут будет станция», как пытались в 2010-м — муниципалитеты сами могут предложить территорию под реактор или хранилище отходов, получив за это прямые деньги и энергетические льготы для жителей.
Это очень итальянское решение. После истории с референдумами государство сделало вывод: навязывать не получится, покупать придётся.
Теперь о том, почему эмоциональный «победный твит» Мелони и финансовая реальность расходятся. Модельный сценарий, который обсуждают в отраслевой прессе, выглядит так: Италии нужно 30–40 малых реакторов по ~300 МВт, суммарно 12–16 ГВт — это десятая часть установленной мощности страны, инвестиция порядка €40 млрд, серийная цена €3,5 млн за мегаватт. Звучит внушительно, пока рядом не поставить цифру скептиков: по отраслевым оценкам, один SMR на 300 МВт в реальности стоит €3–6 млрд — то есть цена «серийного» модуля легко отличается от сметы в разы, а коммерчески работающего SMR в Европе на сегодня не существует ни одного.
Контраргумент энергоперехода тоже конкретный, не лозунговый. По данным Ember, в 2025-м ВИЭ дали почти половину европейской генерации (48% по ЕС); для Италии сумма по типам за 2024-й — гидро 20%, солнце 13%, ветер 8%, биомасса и геотермия ещё ~9% — даёт примерно половину и без всякого атома. Зато цена вопроса в стабильности: солнце в Италии работает полторы тысячи часов в год, реактор — все 8760. Энергетическая компонента в себестоимости у отдельных промышленных потребителей превышает 30%. Вот тут и всплывает настоящая, неполитическая мотивация всего разворота — дата-центры: Enel насчитывает ~40 заявок от международных операторов, включая Google и Amazon, на размещение в Италии вычислительных мощностей. Google уже подписывает атомные контракты напрямую с Westinghouse. ИИ-бум переписывает энергетическую математику быстрее, чем любой референдум.
Против всего этого — трезвый голос экологов. Эксперт мозгового центра ECCO Микеле Говернатори формулирует это так: наличие правил — хорошо, но правила лишь сделают очевидным то, что частных инвесторов в технологии, которые либо неконкурентны, либо не готовы, почти нет. И его совет — вкладываться в то, что уже работает: электрификация, накопители, сетевая инфраструктура.
Кадровая расстановка показательная. В мае 2025-го Enel (51%), Ansaldo Energia (39%) и Leonardo (10%) создали компанию Nuclitalia — она не строит, она выбирает технологию. Председатель — Ферруччо Реста, бывший ректор Миланского политеха. По сути, итальянская промышленность, которая сорок лет обслуживала чужие реакторы (Ansaldo делала топливо для Caorso и даже для швейцарской Leibstadt), встроена в проект как соисполнитель, а не клиент.
Мировая витрина кандидатов: французский Nuward, британский Rolls-Royce, американские GE Hitachi, NuScale и Westinghouse, китайский ACP100 — единственный, реально работающий в опытной эксплуатации. Эксперты склоняются к Westinghouse как к самой зрелой технологии. Позиции под будущие площадки, по сообщениям прессы, уже присматривают: закрываемые угольные станции Чивитавеккья, Бриндизи, Венеция — места, где сеть уже мощная, а население к промышленному соседству привыкло.
А теперь самый неудобный пункт всей программы. Итальянская атомная отрасль уже существует — в виде Sogin, госкомпании по decommissioning'у, которая сорок лет разрабатывает чужие останки. На балансе страны — около 91 000 м³ радиоактивных отходов трёх категорий, и национального могильника низко- и среднеактивных отходов нет до сих пор: проект за €1,5 млрд готов, а площадки нет. Отработанное топливо сначала десятилетиями ждало в сухих хранилищах, потом его частично переработали во Франции и Англии — с возвратом отходов, назначенным на 2025 год. Разборка Trino началась в 2012-м, к обещанному greenfield'у в 2024-м работы всё ещё шли. Вопрос со стороны, который задавать неприятно: страна, не решившая, куда деть отходы от четырёх маленьких станций, собирается строить тридцать-сорок новых.
Социология между двумя референдумами и сегодняшним законом перевернулась. В 2024-м опрос SWG показал 48% поддержки строительства новых станций против 24% противников; в июне 2026-го агентство Only Numbers насчитало около 55% сторонников, причём поддержка растёт именно у поколений, не заставших Чернобыль. Тридцать пять лет — ровно столько нужно, чтобы страх перестал быть личным и стал учебником истории.
И это самый интересный разворот: главный аргумент «за» сегодня — газовая зависимость и цены в счетах, а вовсе не климат. В 1987-м итальянцы боялись радиации с востока; в 2026-м они боятся счёта за электричество и зимы без газа. Противники уже предупреждают, что конкретные площадки и хранилища встретят то же сопротивление, что и раньше, — и юридически помешать референдуму по новому закону никто не мешает. Но здесь важно не приукрашать: дизайн закона — с добровольной локализацией и компенсациями — сделан именно для того, чтобы отнять у будущего референдума предмет.
Формально путь до первого работающего SMR занимает, по всем консервативным оценкам, не меньше десяти лет: двенадцать месяцев декретов, годы лицензирования, стройка. Реально Италия может получить атомную энергетику к концу 2030-х — то есть примерно к тому моменту, когда она была бы готова, если бы программу 2008 года не убили на референдуме. Тридцать лет пинг-понга, в центре которых вопрос доверия: толпа на площади или кабинет министров.