Зацепка вылезла из строчки, на которой взгляд обычно не задерживается. В разборе иранской военной арифметики мелькнула деталь: торговля переползает на Каспий, потому что Ормузский пролив работает плохо, — а там вода с девяностых упала примерно на два метра, и порты берут суда на четыре тысячи тонн вместо шести.
Два метра и четыре тысячи тонн выглядели второстепенной подробностью к разговору о войне. Но за ними стоит вопрос без короткого ответа: на каких правах Иран торгует морем, у которого юридически до сих пор нет границы? Полез проверять — и выяснил, что у Каспия есть конвенция о правовом статусе, подписанная ещё в 2018 году, которая до сих пор не вступила в силу, потому что ждёт пятой ратификации. Пятой будет иранская.
До 1991 года Каспий был личным делом двух государств — СССР и Ирана. Договор 1921 года дал Ирану равное право плавать под своим флагом, договор 1940-го добавил десятимильную прибрежную зону исключительного рыболовства и закрыл акваторию для всех флагов, кроме двух. Ни один из этих документов не проводил морской границы и не делил дно с недрами: речь всю дорогу шла о совместном пользовании, а не о собственности.
Потом Советский Союз кончился, и на берегу вместо двух хозяев оказалось пять. Азербайджан, Казахстан и Туркменистан вышли из распада с нефтяными месторождениями на шельфе и без единой бумаги, где сказано, чьи они. Формальные переговоры о новом режиме начались в начале 1992 года, рабочую группу на уровне замминистров собрали в 1996-м.
Юридическая развилка выглядела изящно и неразрешимо одновременно. Если Каспий — море, к нему применима конвенция ООН по морскому праву 1982 года, а значит, есть территориальные воды, исключительная экономическая зона и всё остальное. Если озеро — работает обычное право о пограничных озёрах, и делить приходится по-другому. Настоящий ответ оказался неприятным для юристов: Каспий не является ни морем, ни озером в терминах международного права, и определять его статус нужно отдельным соглашением всех пяти сторон. Именно это в итоге и сделали.
Иранская публика держится за цифру 50 процентов, и у этой веры есть родословная. Когда Каспий делили только с Советским Союзом, «равные права» легко было прочитать как «равное владение»: две страны, пополам. Проблема в том, что в договорах 1921 и 1940 годов нет ни половины, ни процентов, ни границы. Ахмад Вахшитех формулирует прямо: там делался акцент на совместное использование, а не на разделение на доли собственности.
Была и вторая опора для веры — линия Астара — Хосейнголи. Пограничные соглашения 1954 и 1957 годов зафиксировали две береговые точки, западную и восточную, и дальнейшая практика постепенно превратила линию между ними в де-факто разграничение. На иранской стороне оставалось примерно 12–14 процентов моря. Юристы Tehran Bureau аккуратно оговариваются, что эта линия как морская граница никогда не проверялась в суде и никем открыто не оспаривалась — то есть она существует ровно до тех пор, пока её никто не тронет.
Иранская переговорная позиция прошла путь от кондоминиума (общее владение всех пяти) к требованию ровно 20 процентов на каждую страну — с декабря 1998 года и, по словам бывшего главы комитета по нацбезопасности Меджлиса Хешматоллы Фалахатпише, на основании решения Высшего совета национальной безопасности. Остальные четыре стороны отклонили и то, и другое.
Конвенция была подписана 12 августа 2018 года в Актау на пятом каспийском саммите, после 51 заседания рабочей группы и четырёх президентских встреч. Дальше — самое интересное для разговора о «доле Ирана»: в тексте нет ни одного процента.
Договор делит воду на четыре полосы. Внутренние воды — за исходной линией. Территориальные воды — до 15 морских миль, и их внешняя граница объявляется государственной. Рыболовная зона шириной 10 миль, прилегающая к территориальным, где страна имеет исключительное право на вылов. И общее морское пространство, открытое для всех. Дно и недра на секторы разграничиваются отдельными соглашениями между соседями, причём проценты не упоминаются нигде. С рыболовной зоной, кстати, источники уже начинают расходиться: в статье 9 стоит 10 миль, прилегающих к территориальным водам, а глава Каспийского секретариата в официальном разъяснении называет цифру 25 миль. Сходятся они, только если считать обе полосы от исходной линии — 15 плюс 10. Небрежность пересказа или разные трактовки — я так и не выяснил.
Зато упоминается одна техническая деталь, которая дороже любых процентов. Нормальная исходная линия определена буквально как «линия многолетнего среднего уровня Каспийского моря, измеренного на отметке минус 28,0 метра Балтийской системы 1977 года от нуля Кронштадтского футштока». Это редчайший случай, когда морская граница в международном договоре привязана к конкретной отметке уровня воды. Пока вода стоит — граница стоит. Когда вода уходит, линия начинает означать другое, и на этот случай в конвенции нет ничего.
Отдельная победа иранских переговорщиков — оговорка в первой статье: если конфигурация берега ставит государство в явно невыгодное положение при определении внутренних вод, это учитывается при выработке методики. Иран не назван, но описан узнаваемо, и позже страна добилась письменного признания от партнёров, что речь в этом пункте о ней. Причина в географии: иранский берег — 657 километров, самый короткий на Каспии, и он вогнутый, без мысов и прибрежных островов, которыми удобно соединять точки прямых исходных линий. У Азербайджана и Туркменистана берега выпуклые, а у Азербайджана ещё и острова в придачу — им есть чем размечать исходную линию, Ирану нечем.
По расчётам, если делить дно по модифицированной срединной линии, о которой четыре страны договорились между собой в двусторонних форматах, выходит так: Казахстан 27–30 процентов, Туркменистан 19–23, Азербайджан 18–21, Россия 16–19, Иран 11–14. Бывший иранский дипломат Курош Ахмади не считает эти цифры окончательными и напоминает про другой сценарий: если соседи примут прямую исходную линию Астара — Хосейнголи, иранская доля может подойти к тем самым 20 процентам. Разница между одиннадцатью и двадцатью — не арифметика, а два принципиально разных моря.
Раухани подписал конвенцию, но за три оставшихся года его администрации законопроект о ратификации в Меджлис так и не внесли. При Раиси тоже не внесли. Только 1 августа 2026 года правительство Пезешкиана отправило документ в парламент со статусом срочности — во время войны, когда парламент заседает дистанционно.
Публичная аргументация МИД держится на безопасности. Замминистра иностранных дел по правовым вопросам Казем Гарибабади называет три довода, и первый — обстановка: за последние год-два к Каспию потянулись внешние силы, а статья 3 конвенции объявляет море зоной мира и запрещает присутствие вооружённых сил неприкаспийских государств, включая транзит. Второй довод — экономика, где сотрудничество буксует именно потому, что основной правовой каркас не вступил в силу. Третий — нерешённые юридические вопросы.
Критики отвечают, что порядок действий выбран неверный. Фалахатпише: «Сейчас эта конвенция — единственный рычаг Ирана. Если Иран примет её до определения своей доли и до урегулирования споров с Азербайджаном и Туркменистаном, рычага больше не будет». Он же указывает, что механизма обязательного разрешения споров в договоре нет: статья 21 оставляет всё переговорам и консультациям, а арбитраж возможен только при обоюдном согласии, то есть в одностороннем порядке Иран спор никуда не передаст.
Ещё один его тезис — что ратификация обнулит договоры 1921 и 1940 годов. Здесь источники расходятся, и сглаживать это не стоит: статья 20 конвенции прямо говорит, что документ не затрагивает права и обязательства по другим международным договорам, то есть формально Фалахатпише неправ. Но там, где новый пятисторонний режим замещает прежние двусторонние договорённости, Ирану на практике труднее опираться на трактовку вроде «Каспий — общее владение Ирана и России». Формально права сохранены, фактически — размыты. Кто из правоведов ближе к истине, не знает никто — и это честный ответ, а не риторический.
22 сентября 2026 года депутат Хади Хаджидалегани объявил, что голосовать по конвенции не будет, не объяснив причин. Один отказ не решает судьбу законопроекта — но он пришёл через три недели после того, как Иран принимал в Тегеране седьмую конференцию Тегеранской конвенции, куда съехались замминистры экологии всех пяти стран. Символика ситуации вышла почти издевательской: Иран председательствует в региональном экологическом процессе и не ратифицирует документ, на котором этот процесс держится.
Раз в тексте границы привязаны к отметке минус 28 метров, стоит посмотреть, где эта отметка сейчас. Замминистра экологии Азербайджана Рауф Гаджиев дал Reuters цифры в августе 2025-го: за пять лет уровень упал на 0,93 метра, за десять — на 1,5, за тридцать — на 2,5. Текущий темп он оценил в 20–30 сантиметров в год. Казахстанская статистика ещё конкретнее: в 2025-м средний уровень казахстанского сектора составлял минус 29,35 метра, а берег в отдельных районах отступил на 30–35 километров по сравнению с 2006 годом.
Казахстанский прогноз, составленный Казгидрометом, выглядит как меню без хороших вариантов. Оптимистичный сценарий — минус 29,8 метра к 2030 году и минус 32,4 к 2050-му. Пессимистичный — минус 30 и минус 34 соответственно. Hudson Institute добавляет дальний горизонт: к концу века падение на 9–18 метров, и тогда примерно территория Иордании превращается в пустыню или болото.
Кто виноват в падении, стороны называют по-разному, и это тоже часть истории. Азербайджан помимо климата указывает на российские плотины на Волге, которая даёт 80 процентов притока. Россия ссылается главным образом на изменение климата. Формально обе причины работают одновременно, но политически выбирать одну приходится, потому что вторая означает счёт к соседу.
Практические последствия уже считают в тоннах. Через нефтяной терминал Дубенди в азербайджанских водах за первое полугодие 2025 года прошло 810 тысяч тонн против 880 тысяч за тот же период годом ранее. Директор Бакинского порта называет падение незначительным и объясняет обычными колебаниями заказов, но тут же рассказывает про дноуглубление: в 2024-м вычерпали более 250 тысяч кубометров, а в апреле 2025-го спустили на воду земснаряд «Engineer Soltan Kazimov», способный углублять дно до 18 метров. Порты Балтики и Черноморья о таком не думают вообще — у них вода на месте.
Есть и более неприятный слой. По мере отступления воды бывшее морское дно становится сушей, а спор о морской границе превращается в спор о земле. Hudson Institute называет это третьим геополитическим риском падения уровня — и самым взрывоопасным. Заявки на обнажившиеся участки, если под ними есть углеводороды, будут подавать уже не к морю, а к земле, и судиться за них можно десятилетиями.
Осётр в этой истории — самый наглядный индикатор: его состояние измеряют биомассой, а не километрами обнажившейся суши. По данным ВНИРО, которые приводит «Российская газета», промышленный вылов белуги запретили в 2000 году, русского осетра и севрюги — в 2005-м, а с 2012-го все прикаспийские страны ежегодно продлевают запрет и держат нулевые квоты на вывоз икры. И всё равно за 2012–2024 годы биомасса белуги упала в 11,6 раза, русского осетра — в 2,6, севрюги — в четыре.
Запрет, который соблюдают все, не работает.
С 2009 года специалисты не фиксируют ската личинок белуги с волжских нерестилищ: естественного пополнения нет, популяция живёт на искусственном воспроизводстве и на нём же держится. Расчёт на восстановление тоже не быстрый: при выпуске 10–15 миллионов мальков в год и полном прекращении браконьерства белуге нужно 40–50 лет. И это без учёта того, что при падении уровня осётр теряет до 45 процентов летних и осенних местообитаний и оказывается отрезан от нерестилищ в реках.
Каспийский тюлень, эндемик, которого больше нигде нет, идёт тем же маршрутом. За век численность упала примерно на 90 процентов: в начале XX века около 1,2 миллиона, сегодня оценки гуляют между 75 и 270 тысячами, причём точной цифры не знает никто. Тюлень размножается на северном льду, и зависимость тут прямая: при падении уровня на пять метров теряется до 81 процента мест размножения, при десяти — почти все. Тут речь уже не о прогнозах на будущее: у вида не остаётся места для детёнышей.
Складывается картина, в которой две скорости разошлись бесповоротно. Юридический вопрос о правовом статусе Каспия обсуждается с 1992 года и решается через рабочие группы, встречи замминистров и 51 заседание; на последнем саммите в Тегеране, где договорились о воде и тюленях, никто не подписал ничего о границах. Физический вопрос о самой воде решается на скорости 20–30 сантиметров в год, и внутри этой разницы как раз и укладывается вся история спора: конвенция привязывает границу к отметке минус 28 метров, а эта отметка давно пройдена на полтора метра вниз.