Есть способ рассказывать об этой войне, который стал почти ритуальным: сводные таблицы ударов, заявления генштабов, интонация траура или пафоса, в зависимости от стороны эфира. Всё это правда. Но за четыре с лишним года полномасштабной войны накопился ещё один пласт — менее парадный и куда более честный. Пласт, в котором война предстаёт тем, чем она является для очень многих её участников и наблюдателей: гигантским бизнес-процессом с бюджетами, подрядчиками, риск-менеджментом, неформальными договорённостями и очень человеческой жадностью.
Это не значит, что «на самом деле никто ни за что не воюет, только за деньги» — такая формулировка была бы такой же карикатурой, как и официальная. Люди на передовой умирают по-настоящему, города горят по-настоящему, и ни один коррупционный скандал этого не отменяет. Но между траншеей и траншеей существует целая инфраструктура решений — кто получит контракт, чей завод не будут бить, чью нефть пропустят, чей газ пойдёт по трубе, — и эта инфраструктура живёт по законам не военной дисциплины, а экономического интереса. Этот текст — попытка пройти по этой инфраструктуре с открытыми глазами: по задокументированным следам, по признаниям, по скандалам, которые слишком велики, чтобы их спрятать. И там, где документации нет, но паттерн виден невооружённым глазом, — говорить об этом прямо, честно помечая: вот здесь мы уже в области обоснованных подозрений, а не доказанных фактов.
Одно предупреждение перед стартом. Эта война уникальна тем, что каждая из сторон ведёт собственную параллельную реальность в медиа. Украинские СМИ работают в условиях военной цензуры и патриотической мобилизации; западные получают информацию в значительной мере от украинских официальных лиц (и от собственных правительств, у которых свои интересы); российские — под полным государственным контролем. Ни один из этих трёх потоков не предназначен для того, чтобы показывать закулисье. Поэтому ниже мы собираем картину из того, что просочилось через все три фильтра — из судебных дел, утечек, отчётов аудиторов, расследований и случайных оговорок. Картина получается неровная. Но именно неровность делает её правдоподобной: гладкие истории рассказывают спин-доктора, у реальности всегда шершавые края.
Начнём с самой задокументированной истории о том, как военные цели выбираются не на карте, а в экономических таблицах.
Весной 2024 года украинские дроны нанесли серию успешных ударов по российским нефтеперерабатывающим заводам — от Прибалтики до Поволжья. С военной точки зрения это была одна из самых умных кампаний войны: НПЗ — это и деньги в российском бюджете, и топливо для армии, и цель, которую Россия не может надёжно прикрыть ПВО на пространстве в семнадцать миллионов квадратных километров. К лету 2024-го, по оценкам, Россия теряла 600 тысяч баррелей суточной переработки. Идеальный стратегический тренд.
И тогда в дело вмешалась арифметика американских выборов. Financial Times 22 марта 2024 года публикует материал со ссылками на источники в украинской разведке и СБУ: США попросили Украину прекратить удары по российским НПЗ, потому что это могло поднять мировые цены на нефть и спровоцировать эскалацию перед ноябрьскими выборами[10]. Washington Post в апреле дополняет: просьба «раздражила» Зеленского, а внутри администрации шли споры о том, чья это линия — Минэнерго, советники или кампания Байдена[16]. Bob McNally, бывший советник Белого дома по энергетике, сформулировал суть с циничной прямотой, достойной цитатника: «Ничто не пугает действующего американского президента так, как скачок цен на бензине в год выборов»[10].
Перечитаем эту историю медленно, потому что в ней весь скелет темы. Украина — страна, которую атакуют, чьи города бомбят, — получила от старшего партнёра просьбу не бить по военной цели противника, потому что это неудобно третьей стороне. Не потому, что удары были незаконны. Не потому, что они не работали. А потому, что они могли отразиться на бензине в Мичигане. Официальный Вашингтон, разумеется, подавал это как «координацию» и «обеспечение эффективности санкций». Но реальная механика была видна невооружённым глазом: перечень допустимых целей корректировался под электоральный календарь Соединённых Штатов. Война продолжалась — но в конкретном эпизоде пределы допустимого определялись не только военной необходимостью, но и экономическим календарём сверхдержавы.
Показательно и то, что случилось потом. Ограничения то ужесточались, то ослабевали — в ноябре 2024-го, уже после выборов, Байден внезапно разрешил Украине удары ATACMS вглубь России, решение, которое месяцами считалось неприемлемой эскалацией. Красная линия сдвинулась за один день после того, как перестала быть электорально значимой. Никто не объяснил, что изменилось в военном смысле. Изменилось в другом: Байден уже не боялся бензина.
Если первая история показывает, как цели выбираются под чужие выборы, то вторая — как целые классы целей могут выводиться из-под удара по договорённости, о которой почти никто не знал.
В августе 2024 года Washington Post выпустил материал, который стал одним из самых недооценённых сюжетов этой войны. Оказалось, что Украина и Россия готовились направить делегации в Доху для подписания — через катарских посредников — соглашения о взаимном прекращении ударов по энергетической инфраструктуре обеих стран[11]. Не перемирие. Не мир. Отдельный модуль: «электростанции и подстанции мы не трогаем, всё остальное — продолжаем». Курская операция Киева сорвала эти переговоры за несколько дней до намеченного раунда[11], но сам трек не умер: в октябре FT писала о продолжающихся консультациях, а в ноябре Reuters подтверждал готовность Киева к катарскому посредничеству[12][13].
Здесь важно понимать масштаб цинизма этой конструкции — с обеих сторон. Для Москвы «энергетическое перемирие» означало сохранение экспортной инфраструктуры, через которую в казну текут военные доходы: то есть бомбёжка украинских городов могла продолжаться, но трубы, кормящие войну, — в безопасности. Для Киева мотив был двойной: подстанции нужны для зимой выживания гражданских, но также — и это редко проговаривалось вслух — украинский энергетический сектор уже был опутан собственными коммерческими интересами, от генерирующих компаний до трейдеров, и каждый удар по нему стоил кому-то денег. В итоге переговоры застопорились — но сам факт их существования создал прецедент: отдельные сегменты экономики войны могут быть выведены из-под огня договором, о котором общества узнают постфактум, если узнают вообще. Гражданские погибают в Харькове — но электрофикация трубопровода не обсуждается, потому что у неё есть статус. Если это не лицемерие, то что это?
Мало того, эта механика работала и в обратную сторону. Когда украинские дроны в 2025–2026 годах всё-таки развернули массовую кампанию против российской нефтянки (о её успехах — ниже), московская дипломатия немедленно начала требовать вернуть «энергетическую паузу» уже на новых условиях — то есть закрепить мораторий на удары по тому, что осталось от российской переработки. Целевой список, оказывается, всегда был предметом торга. Просто торг шёл не на публике, а через посредников, и ставки в нём выражались не только в человеческих жизнях, но и в долларах за баррель.
Теперь — история о том, как один нефтепровод стал идеальной моделью того, как военные решения принимаются под давлением денежных и политических интересов третьих сторон.
Нефтепровод «Дружба» — советский артефакт, идущий из России через Украину в Венгрию и Словакию. Пока шла война, в которой Россия убивала украинцев, этот трубопровод продолжал качать российскую нефть через территорию Украины — по транзитной схеме, утверждённой ещё до вторжения. Киев формально не имел права его трогать: транзитные контракты, гарантии ЕС, обязательства перед партнёрами. И тут возникает первый слой цинизма: по территории страны, подвергшейся вторжению, исправно шла нефть страны-агрессора, потому что так было подписано и потому что Венгрия с её вето в Евросоюзе сделала эту трубу политически неприкосновенной.
Виктор Орбан превратил «Дружбу» в инструмент двойного шантажа. Внутри ЕС Будапешт блокировал санкционные пакеты, помощь Украине и всё, что могло навредить Москве — прикрываясь энергетической зависимостью от этой самой трубы. Когда в 2025–2026 годах Украина начала наносить удары по нефтепроводу — в августе 2025-го, а затем по насосным станциям в феврале 2026-го, — Орбан поднял страницу по-настоящему: Венгрия угрожала заблокировать 90-миллиардный кредит ЕС Украине, лично жаловалась Трампу, выпустила 250 тысяч тонн нефти из стратегического резерва и потребовала от Еврокомиссии «защитить транзит»[26][27][15]. Украина при этом заявила, что труба используется и для снабжения российской армии — утверждение, которое логически правдоподобно для нефтяной инфраструктуры воюющего государства, но отдельно не доказанное в открытых материалах.
Суть в том, что цели этой кампании выбирались точно так же, как и цели российские: не только по военной таблице, но и по таблице политических рычагов. Удар по «Дружбе» — это одновременно и удар по российским доходам, и посыл Будапешту: твоё вето имеет цену, и мы умеем её выставлять. Foreign Policy прямо писал: «Удар Украины по нефтяному узлу бьёт и по Венгрии»[15] — как будто это побочный эффект, хотя именно он и был частью замысла. Гражданских жертв здесь нет, и в этом смысле кампания чище других. Но механика та же, что и в дохойских переговорах: военные решения принимаются с постоянной оглядкой на то, как они отразятся в чужих бухгалтериях — венгерской, европейской, американской. Война, которую ведут бухгалтеры, — это война, в которой даже трубу с нефтью агрессора трогают не тогда, когда можно, а тогда, когда посчитали.
Ироничный бонус: пока Венгрия грозила Украине блокировкой помощи, она же через Paks II продолжала строить с Россией атомную станцию — проект, который OSW назвал «новой брешью в западных санкциях»[38]. Каждый игрок этого пазла — и Киев, и Будапешт, и Брюссель, и Москва — публично настаивает на принципах, а приватно торгуется о своих сегментах беспощадности.
Пора говорить о самом неприятном — о том, что происходит внутри воюющей стороны, когда государство на выживании становится полем для фантастических доходов.
Операция «Мидас». В ноябре 2025 года украинское антикоррупционное бюро (NABU) раскрыло схему, которая заслуживает отдельного романа. В центре — Energoatom, государственный оператор атомных электростанций страны, находящейся в состоянии войны, с оборотом свыше 200 миллиардов гривен. Схема называлась «шлагбаум»: подрядчики, работавшие на Energoatom, обязаны были отстегивать 10–15% от контракта — иначе их платежи блокировались, а статус поставщика аннулировался[30]. Деньги — около 100 миллионов долларов за время документирования — отмывались через офис в центре Киева, принадлежавший семье бывшего депутата, а ныне действующего российского сенатора Деркача[30][31]. Заметьте иронию, которую даже сценарист не придумал бы: антироссийское государство в военное время отмывало деньги через семейную структуру действующего сенатора страны-агрессора. Среди упомянутых в материалах расследования — высокопоставленные чиновники, бывший министр энергетики, совладелец бывшей телестудии Зеленского «Квартал 95» Тимур Миндич, а также экс-вице-премьер[31]. Сообщалось, что Миндич покинул страну; это и остальные обвинения требуют различать как подозрения следствия, а не окончательные судебные выводы. NABU опубликовал фото мешков с наличными и сообщил о 1000 часах прослушки. Министры ушли после скандала[31].
Отдельный слой этого скандала — то, что kickbacks собирались именно с подрядчиков, строивших фортификации для защиты энергетики от российских ударов[31]. То есть деньги, выделенные на то, чтобы русские ракеты не оставили страну без света, частично оседали в мешках с наличными. Это не «издержки войны». Это её превращение в кормовую базу.
Мобилизация как рынок. Вторая незакрытая рана — призыв. К августу 2026 года полиция Украины сообщила о 76 обвинённых сотрудниках военкоматов и почти 2500 выявленных случаях незаконного освобождения от службы — фальшивые медсправки, вычёркивание из реестров, «помощь» в выезде за границу[35]. Уполномоченный парламента публично оценивал «услугу под ключ» по выезду в 50–70 тысяч долларов[42]. В военное время это означает примерно следующее: возможность не умереть в окопе продаётся тем, кто может заплатить, а несётся её тот, кто не может. Не существует более концентрированной формы социального цинизма. При этом сама постановка вопроса — «сколько стоит выжить» — настолько табуирована в украинском публичном поле, что эти цифры публикуются омбудсменами и полицией, но не становятся основой какой-либо политики.
Восстановление уже делят. Третий сюжет — самый долгосрочный. Реконструкция — это сотни миллиардов долларов, и борьба за них идёт уже сейчас, не дожидаясь конца войны. Antikor пишет о том, как Metinvest Ахметова «под видом благотворительности монополизирует послевоенное восстановление на миллиарды»[41]; Intent — о дорогах Николаевщины, отремонтированных «на 2 миллиарда» фирмой депутата[41]. Параллельно США подписали с Киевом сделку о полезных ископаемых — фонд реконструкции, куда Украина отдаёт долю доходов от руд и газа, а американские компании получают приоритет[43]. Формально — «платформа инвестиций в безопасность». По сути — фьючерс на послевоенную экономику страны, подписанный в разгар войны. Есть что-то почти шекспировское в том, что ресурсы страны, за которую умирают её граждане, заранее закладываются третьей стороне как гарантия продолжения помощи. Никто не называет это контрибуцией. Но бухгалтерия узнаёт контрибуцию всегда.
К этому стоит добавить и энергетический скандал 2024–2025 годов вокруг закупок вооружений через «специализированных импортёров» с завышенными ценами, и многолетние дела вокруг дорожного фонда, и хроническую переплату по гособоронзаказу. Каждый случай в отдельности можно объяснять. Но их сумма складывается в систему, в которой война — не только трагедия, но и уникальное окно возможностей для тех, кто стоит рядом с бюджетным потоком. Война освобождает от конкурсов (секретность!), от контроля (военное положение!), от критики (не время, у нас война!). Идеальная среда. И она создана не для этого, но ею с удовольствием пользуются.
Было бы лицемерием описывать коррупцию только у воюющего-жертвы. Российская система — родоначальник этого жанра, и война лишь обнажила то, что там было всегда.
Прежде всего — теневой флот. Сотни старых танкеров с непрозрачными владельцами, отключёнными транспондерами и страховкой от компаний-однодневок возят российскую нефть в Индию и Китай в обход ценового потолка[37]. AP в январе 2025-го писал о том, как эта схема сохраняет потоки нефтяных денег — а значит, и само существование войны. KSE-трекер фиксирует, что на теневой флот приходится львиная доля экспорта. Многие такие танкеры связаны с непрозрачными структурами, которые западные санкции называют, но не всегда успевают остановить. Санкционная система построена так, что она скорее удорожает торговлю, чем прекращает её: посредники, перепродажи, дисконты — всё это чужая маржа, встроенная в войну. Индия и Китай покупают российскую нефть со скидкой и перерабатывают её в топливо, которое частично возвращается в Россию (летом 2026-го Москва, после ударов по своим НПЗ, впервые в новейшей истории импортировала бензин — из Турции и с индийского НПЗ Vadinar, то есть переработанную из собственной же нефти)[33]. Полный круг: нефть, проданная со скидкой, возвращается домой как дорогой импортный бензин, и чья-то маржа сидит в каждом звене этого цикла.
Далее — краденое зерно. Bellingcat документирует флот из судов, вывозящих украинское зерно из оккупированного Крыма под российскими флагами и с отключённой AIS — в том числе в Йемен, контролируемый хуситами, через официальную UN-инспекцию, которая формально «не имеет полномочий» проверять санкции[28]. Украинское зерно, перемаркированное как российское, доходило до поставщиков Всемирной продовольственной программы[28]. Голод в третьем мире как конечная точка кражи — и ни одна институция, включая ООН, не находит механизма это остановить. Потому что у каждой институции есть свои бюджетные и политические интересы, и они всегда приоритетнее абстрактной справедливости.
Наконец — передел собственности на оккупированных территориях. «Новая газета Европа» и другие расследования задокументировали, как на захваченных землях украинские предприятия — заводы, агрохолдинги, порты — переписываются на «новых собственников» с московскими корнями через марионеточные процедуры[39]. Это не хаос мародёров, это институционализированный рейдерский захват с печатями и реестрами. Война как механизм экспроприации — самый древний её смысл, просто оформленный по-современному.
Теперь о тех, кто «помогает». Не потому, что помощь не нужна — а потому, что у помощи есть своя экономика, о которой не любят говорить вслух.
Оборонная промышленность. Reuters в октябре 2025 года писал прямо: «Конфликты в Украине и на Ближнем Востоке повышают прибыли американских производителей оружия»[40]. Акции Lockheed Martin, RTX, General Dynamics — в многолетних максимумах. Европейские страны, напуганные Россией, в спешке заказывают американские системы, открывая заводы на своей территории. Это не значит, что западное оружие не нужно Украине — оно нужно и оно работает. Это значит, что у продолжения войны есть очень платёжеспособные бенефициары, не имеющие отношения ни к одной из воюющих сторон. Система, в которой каждая ракета — это чей-то квартальный отчёт, не спешит к миру не из злого умысла, а просто потому, что у мира нет лоббистов, сопоставимых с индустрией.
Энергетический арбитраж. Остановка российского транзита 1 января 2025 года (которую Carnegie описывает как уход эпохи[32]) перераспределила потоки в пользу американского СПГ: новые заводы в США как раз выходят на мощность, и Европа теперь платит за то же самое — но другим поставщикам, дороже. Украина при этом остаётся без транзитных доходов (2 миллиарда в год до 2025-го — это был странный анахронизм, но всё же доход). Каждый проиграл по-своему, кто-то выиграл — и выиграл не на войне, а на перестройке потоков, которую война ускорила.
Моральный лизинг. И самое тонкое. Западная помощь Украине сопровождается риторикой «мы делаем всё возможное». Но реальные решения — о дальности ракет, о темпе поставок, о санкциях против конкретных олигархов — всегда принимались с поправкой на «не дразнить Москву», «не поднять цены», «не сорвать сделку с Эр-Риядом». Даже санкции против российских нефтяных танкеров вводились так, чтобы не разозлить Индию. Получается структура, в которой Украина получает помощь ровно в объёме, который позволяет ей не проиграть, но не в объёме, который позволяет ей победить, — а западные экономики зарабатывают на всей этой неопределённости. Это не заговор, это равновесие интересов, и оно устойчиво ровно до тех пор, пока Украина платит за него жизнями.
Вернёмся к тому, с чего начали наши разговоры, — к ударам по торговым сетям, потому что здесь вся конструкция «деньги + цинизм + ложь» видна как на ладони.
В июле–августе 2026 года украинские дроны нанесли серию ударов по логистическим хабам Wildberries — «российскому Amazon», через который проходит 52% онлайн-заказов страны[29]. За две недели, по оценкам украинских источников, было выведено из строя около 16 из 26 главных хабов — две трети сети[29]. Формальное обоснование Киева: Wildberries продаёт товары двойного назначения — оптоволокно для FPV-дронов, бронежилеты, шлемы, помеченные «испытано в СВО», и связан с военными поставками[36]. Медуза разобрала эти утверждения: что-то подтверждается, что-то выглядит натяжкой[36]. Kyiv Independent задал вопрос прямо: является ли маркетплейс законной военной целью? — и не дал однозначного ответа[29].
Теперь положим рядом российскую версию тех же месяцев: удары по украинскому «Эпицентру» (17 атак, 10 уничтоженных гипермаркетов, логистика, завод керамики) с формулировкой «склады военной помощи» — при том что погибшие там люди были продавцами и посетителями, а видео с камер показывало людей на рабочих местах[1][2]. И по российским складам ритейла, и по украинским — одинаковая логика обоснования: «там есть что-то военное» — и одинаковая реальность: гражданские инфраструктура и люди. Каждая сторона конвертирует чужой ритейл в «военный объект», потому что это дешевле, чем признать удар по экономике гражданской жизни. А внутри каждой страны это работает ещё и как сигнал бизнесу: ваша собственность защищена ровно настолько, насколько вы политически удобны. Эпицентр с его следами бизнеса в оккупированном Крыму[21][22] — идеальная мишень для Киева на фоне этих подозрений? Нет — для Москвы, которой удобно объяснять удары «двойным назначением». Wildberries с её связями с Минобороны — идеальная цель для Киева. Никто не бьёт по торговым центрам тех, кто дружит.
В этом и есть арифметика современных целей: она включает не только военную ценность, но и экономический ущерб, политическое послание и внутренний сигнал. Деньги — не единственный фактор, но фактор постоянный. И когда военные обеих сторон говорят «мы бьём по военной инфраструктуре», они не лгут ровно до той секунды, пока не начинаешь смотреть, кто владеет этой инфраструктурой и что она приносит в мирное время.
Самый опасный вывод из всего этого — «все одинаково врут, значит, правда не существует». Это ровно та ловушка, в которую рассчитывает загнать думающего человека любая пропаганда. Правда существует, и она выглядит так.
Люди действительно умирают. Ни один контракт, ни один транзит, ни одна прибыль не отменяет того, что в этой войне гибнут конкретные люди — на фронте и под обломками. Цинизм, описанный выше, не «объясняет» их смерть — он её умножает.
Стороны не симметричны. Да, у Украины есть коррупция — доказанная, расследованная, публично обсуждаемая, с отставками министров. У России есть коррупция, встроенная в систему на уровне конституции, и расследовать её там некому. Да, обе стороны применяют риторику «военных объектов» для прикрытия ударов. Но одна сторона воюет на своей земле, вторая пришла на чужую. Отсутствие симметрии в причинах войны не отменяет асимметрии в цинизме внутри каждой из них — и не даёт права превращать изучение коррупции одной стороны в оправдание агрессора или наоборот.
Механизмы честности существуют — потому и видны скандалы. Операция «Мидас» вскрыта украинским же антикоррупционным бюро. Bellingcat документирует краденое зерно открытыми данными. FT и WaPo публикуют то, что правительства предпочли бы не публиковать. Именно потому, что в части мира работают институты проверки, мы вообще знаем о «шлагбауме», о дохойских переговорах, о мешках с наличными. Там, где институтов нет, — не знаем ничего, и это тоже важно помнить, сравнивая «всех врут».
Подозрение — не знание. Всё, что в этом тексте помечено как обоснованное подозрение (а таких мест много: избирательность ударов по «удобным» целям, неформальные договорённости о неприкосновенности активов, конвертация военной помощи в коммерческие позиции), остаётся подозрением, пока не появятся документы. Задача текста — не убедить тебя, что всё решено, а показать, где именно искать и какие вопросы задавать. Молчание, которое выглядит слишком правильным, — тоже улика.
Есть старый фронтовой принцип: война слишком важна, чтобы доверять её военным. Четыре года этой войны добавили к нему продолжение: она слишком выгодна слишком многим, чтобы доверять её словам.
Война, которую ведут бухгалтеры, не заканчивается тогда, когда рушится фронт. Она заканчивается тогда, когда сходится баланс — когда стороны, посредники и бенефициары просчитают, что продолжение стоит дороже, чем остановка. И потому так важно смотреть на неё не только через прицел и скорбь, но и через таблицы: видеть, кто платит, кто зарабатывает, чья труба неприкосновенна, чьи склады горят, чьи акции растут. Не для того, чтобы цинично умножить всё на деньги — а для того, чтобы перестать позволять тем, кто называет себя принципами, прятать за ними проценты.
Правда этой войны — не в парадных сводках и не в телеграм-каналах с «закулисьем». Она в промежутке: в интервью, которые не дали; в документах, которые не подписали; в целях, которые не тронули; и в деньгах, которые в любом сценарии найдут своих владельцев. Бухгалтеры, в отличие от солдат, доживают до конца любой войны. Стоит хотя бы знать их в лицо.