В сводке за конец сентября мелькнула строчка, которую легко пролистать между санкциями и ракетными запусками: мэр французского города Марманд официально выпустил постановление, запрещающее жителям болеть. Заболевшим предписывалось, по смыслу документа, «принять меры, чтобы перенести это на более поздний срок».
Соблазн тут же подшутить над нелепой бюрократией — и промахнуться мимо сути. Потому что мэр не сошёл с ума и не шутил. Жоэль Окле — так его зовут — подписал намеренно абсурдный юридический акт, чтобы привлечь внимание к своей больнице, которая разваливается на глазах. Это не курьёз, а жанр, у которого есть родословная длиной в семьдесят лет. Меня зацепило не то, что абсурдное постановление существует, а то, зачем его существование разрешено: постановление, которое никто не может исполнить, оказывается куда живучее постановления, которое пыталось что-то изменить.
28 сентября 2026 года мэр Марманда (Ло-э-Гаронна, юго-запад Франции) подписал документ под названием «Постановление, запрещающее быть больным на территории коммуны Марманд». Сама мэрия в пресс-релизе не стала делать вид, будто это всерьёз: текст постановления там прямо назван «volontairement absurde» — намеренно абсурдным, и тут же оговорка, что запретить заболеть, разумеется, невозможно.
Причина, из-за которой взрослый человек с административной ответственностью подписал такое, куда серьёзнее. Местная больница — объединённый центр Марманд-Тоннен, на который завязан бассейн примерно в 110 тысяч жителей, — находится под временным внешним управлением регионального агентства здравоохранения. В ночь с 9 на 10 сентября её приёмное отделение закрывалось: не нашлось дежурного врача. В июле министерство здравоохранения разослало циркуляр, по которому с 2027 года больницы внутри одного территориального объединения должны «делить» между собой услуги. Мэр читает это как «лабораторию и приёмный покой в итоге сконцентрируют в Ажене, а Марманду оставят роль фельдшерского пункта».
Он так и говорит: «Мы не хотим, чтобы почтовый индекс определял, сколько вы проживёте». Формулировка про постановление «pour interpeller» — «чтобы встряхнуть» — это весь смысл акта. Абсурд здесь работает транспарантом.
Самый заезженный факт про эти постановления — что они «нарушают здравый смысл». Скучнее то, что первый известный случай в этом жанре был чистой воды маркетингом. В 1954 году мэр винодельческого городка Шатонёф-дю-Пап по имени Люсьен Жён запретил на территории коммуны «пролёт, посадку и взлёт летательных аппаратов, именуемых "летающими тарелками" либо "летающими сигарами"», под угрозой отправки нарушителей на штрафстоянку. Рукописный текст хранится в архиве мэрии, а сельский страж, если верить документу, был обязан штрафовать пришельцев.
Смысла в запрете не больше, чем в запрете болеть. Зато работало: в разгар моды на НЛО журналисты со всего мира ехали брать интервью у мэра городка, чьё вино сегодня знают куда лучше, чем его тогдашнюю выходку. Жанр родился как пиар-трюк задолго до того, как слово «виральность» успело появиться.
Дальше по списку — люди, которым запретили умирать. Кюньо (Верхняя Гаронна) в 2007-м, Ле-Лаванду (Вар) в 2000-м, Ла-Грель (Луара) в 2019-м, причём последняя — по выходным и праздникам, когда похоронное бюро закрыто. Причина одна и та же: на кладбище не хватает мест, а расширять его город не может или не хочет. В коммуне Сент-Коломб-сюр-Сен (Кот-д'Ор) мэр запретил женщинам рожать — протест против того, что ближайший роддом и гинеколог находятся в другом городе. В Бриолле (Мен-и-Луара) запретили комарам залетать на территорию, в Фёкьере (Уаза) — собакам слишком громко лаять, в Монтро (Луаре) — выписывали «таблетки виагры» парам, чтобы стимулировать рождаемость. В Малеморе и Авен-лез-Обере постановлениями рекомендовали улыбаться, а в одной вандейской коммуне — «сделать солнце обязательным».
Список длинный, но логика в нём одна. Постановление — самый дешёвый и самый заметный способ мэра сказать вслух то, что он не может решить. Газета Ouest-France прямо называет мотивацию: «прожектор на родную коммуну плюс политическое или даже активистское сообщение». Заодно выясняется, что у жанра есть собственный конкурс: в 2022 году сайт «Юридические курьёзы» вместе с France Bleu провёл первый смотр самых нелепых муниципальных актов, а возглавил жюри экс-премьер Эдуар Филипп. То, что было отчаянием, доросло до номинации.
Юридически всё устроено проще, чем кажется. Мэр принимает постановление единолично, без предварительного голосования. Потом часть актов уходит префекту, с этого момента документ становится исполняемым, а префект обязан проверить его законность. Адвокат Флёр Журдан в разговоре с Ouest-France объясняет, почему проверка не срабатывает: «Через контроль законности проходит огромное количество актов, и часть из них просто ускользает от внимания префекта». Формально эти постановления незаконны — основание полицейской власти мэра ограничено общественным порядком, безопасностью и санитарией, и запрет умирать в них не влезает. Но адвокат формулирует ещё точнее: «Эти нелепые постановления незаконны не по содержанию, а по невозможности применения». Нечего аннулировать — акт, который нельзя исполнить, никому не мешает.
Именно отсюда берётся ответ на вопрос, который постановление ставит. Абсурдное всегда умеет исполниться хотя бы символически. Настоящее — никогда.
Возьмём самый громкий контрпример последних лет. В 2019 году мэр бретонской коммуны Лангуэ по имени Даниэль Кёф запретил на территории городка применение сельскохозяйственных ядохимикатов. Не «послание», а рабочее постановление: за ним стояла настоящая попытка защитить жителей от обработки полей. Оно продержалось несколько месяцев и было аннулировано.
Дальше — самое показательное. Мэр дошёл до Государственного совета, и 31 декабря 2020-го высшая инстанция Франции вынесла решение, которое здесь читается как приговор жанру. Суд объяснил, что борьба с пестицидами — это «специальная полиция», переданная государству и его службам; мэр со своей «общей полицией» не имеет права издавать общие правила применения этих веществ. Даже при том, что государственное постановление от 4 мая 2017 года не защитило жителей полей так, как надо. Интересно, что суд сделал шаг, который спасает Лангуэ от глупого поражения: это решение не про «невозможность применить», а про «а не твоё это дело вовсе». Разница принципиальная. В первом случае постановление выглядит бессильным, во втором — дерзким.
Отсюда и главный парадокс. Абсурдное постановление о том, что запрещено болеть, спокойно живёт годами и собирает прессу. Серьёзное постановление о том, что нельзя травить соседей ядом, умирает в суде. Механизм один: законно то, что ничего не меняет; то, что пытается изменить хоть что-то, встречается с настоящим пределом власти.
Франция не уникальна, и это лучшее доказательство, что дело не в национальном характере. В США после стрельбы в Паркленде сотни округов объявили себя «убежищами Второй поправки» — резолюциями обещая не исполнять законы штата об оружии, которые местные советы считают неконституционными. Юридически это ничто: в Виргинии, например, закон прямо запрещает местным властям регулировать огнестрельное оружие, а объявить закон неконституционным может только суд. Как писал Washington Post, эти резолюции, «поскольку противоречат законам штата, не имеют юридической силы» — но выполняют ровно ту же работу, что и французские постановления: превращают несогласие в документ.
А в Британии 1980-х был случай, который переворачивает всё. До двухсот местных советов, от Манчестера до Большого Лондона, объявили свои территории «зонами, свободными от ядерного оружия». Оборона — не местное дело, и метка была чисто символической; правовой опорой послужила статья 137 Закона о местном самоуправлении, разрешавшая тратить небольшие деньги на что угодно «в интересах территории». Но именно эти советы отказались участвовать в учениях гражданской обороны на случай ядерной войны, и национальные учения «Hard Rock» в июле 1982-го пришлось отменить: из 54 советов графств 24 отказались наотрез, ещё семь саботировали вполсилы. Символическая декларация не изменила оборонную политику — зато сорвала конкретное мероприятие. Это редкий случай, когда абсурдное по смыслу постановление сумело сделать что-то осязаемое.
Чтобы не потерять масштаб за красивыми трюками, стоит положить рядом сухие цифры. По отчёту Счётной палаты за 2026 год, во Франции около 2 380 больничных площадок, и 75% пациентов попадают в больницу не дальше 43 километров от дома — это примерно 48 минут на машине. Для акушерства дистанция короче (25 километров), для трансплантации органов длиннее (119 километров, почти полтора часа в одну сторону). По данным картографического сервиса Toposanté, 12,3 миллиона человек — 18% населения — живут в коммунах, где доступность общей медицины ниже порога в 2,5 консультации на человека в год; в 26 тысячах коммун нет ни одного частнопрактикующего терапевта.
Это и есть почва, на которой цветут постановления. В жирондинском городке Сент-Фуа-ла-Гранд приёмное отделение закрыли на два с половиной месяца лета 2026-го, из тридцати врачей осталось шестнадцать, а пациентов перенаправляли в Бержерак (20 километров) и Либурн (40 километров). Одна из местных жительниц сформулировала то же, что и мэр Марманда, только без юридической формы: «Наша срочность — это не заболеть».
Политики тем временем обмениваются текстами. Законопроект о регулировании установки врачей приняли в нижней палате ещё в мае 2025-го, но в Сенате в июне 2026-го его переписали до «свободной установки с условиями» и отложили; встречный сенатский текст продолжает ждать своей очереди в Ассамблее. Два законопроекта увязли между палатами, а мэры подписывают запреты.