Одна подпись под документом в тегеранском дворце — и через полвека весь Ближний Восток стал другим. Но между подписью и результатом лежали семь лет, в которые всё могло кончиться ничем.
Начинается эта история с людей, которые друг друга никогда бы не встретили без цепочки случайных знакомств. Антуан Кетабчи-хан, персидский генеральный комиссар на Всемирной выставке в Париже, в 1900 году искал иностранного инвестора для нефтяных богатств Персии. Он знал то, что знали многие: на юго-западе страны нефть выходила на поверхность сама — чёрные маслянистые пятна, которые местные жители использовали веками. Проблема была не в том, чтобы найти признаки нефти, а в том, чтобы найти человека, готового вложить состояние в землю, где ни дорог, ни портов, ни гарантий.
Кетабчи-хан вышел на сэра Генри Драммонда Вулффа — бывшего британского посланника в Тегеране, человека с нужными связями. Вулфф, в свою очередь, привлёк Уильяма Нокса Д'Арси — фигуру колоритную и, на первый взгляд, неожиданную. Д'Арси не был нефтяником. Он был юристом из Квинсленда, сколотившим состояние на золотых рудниках Маунт-Моргана в Австралии. К началу нового века он жил в Лондоне, тратил деньги быстрее, чем они поступали, и искал новый крупный проект. Золотоискатель, переквалифицировавшийся в нефтяного спекулянта, — в этом есть логика азартного игрока, привыкшего ставить на геологию.
Меня подкупает в этой завязке то, как мало в ней стратегического расчёта и как много — личных обстоятельств. Персидский чиновник, отставной дипломат и австралийский нувориш — тройка, которая запустила процесс, определивший энергетическую архитектуру столетия. Д'Арси, судя по всему, видел в персидской нефти примерно то же, что видел в австралийском золоте: шанс на большой куш при готовности рискнуть.
28 мая 1901 года шах Мозаффар ад-Дин подписал концессию. Условия стоят того, чтобы их рассмотреть внимательно — они объясняют и логику эпохи, и корни конфликтов, которые взорвутся полвека спустя.
Д'Арси получил исключительное право на разведку и добычу нефти сроком на 60 лет практически на всей территории страны. Исключение составили пять северных провинций — Азербайджан, Гилян, Мазендеран, Астерабад и Хорасан. Причина исключения была геополитической: эти территории входили в сферу влияния Российской империи, и Петербург не потерпел бы британских концессионеров у своих границ. Персия начала XX века была зажата между двумя империями, и даже право распоряжаться собственными недрами было ограничено чужими интересами.
Что получил шах? £20 000 наличными, £20 000 в акциях будущей компании и 16% годовой чистой прибыли. На первый взгляд — не пустяк. На второй — формула «чистой прибыли» оставляла концессионеру огромное пространство для манипуляций с бухгалтерией. Кто определяет расходы? Кто аудирует? Кто решает, какая часть доходов — «чистая»? У персидского правительства не было ни экспертизы, ни рычагов для контроля. Шестьдесят лет — это срок, за который успевают смениться поколения, режимы и представления о справедливости. Концессия была составлена так, как составлялись подобные соглашения по всему колониальному миру: формально добровольная, фактически — продукт асимметрии сил.
При этом нельзя сказать, что Д'Арси получил подарок. Он взял на себя весь финансовый риск бурения в стране без инфраструктуры, без квалифицированной рабочей силы, без надёжной связи с внешним миром. Между поверхностными нефтяными проявлениями и промышленным месторождением — та же дистанция, что между блеском золотой крупинки в ручье и рентабельным рудником. Концессия была одновременно колониальным захватом и финансовой авантюрой, и эти два свойства не противоречили друг другу.
Д'Арси нанял Джорджа Рейнольдса — инженера с опытом работы в Голландской Ост-Индии, человека упрямого и технически грамотного. Первые буровые работы начались в Чиасурхе, на западе Персии, где поверхностные признаки нефти казались наиболее обещающими.
Реальность оказалась жёсткой. Оборудование доставлялось на мулах через горные перевалы. Летняя жара превращала работу в испытание на выносливость. Малярия и дизентерия косили рабочих. Местные племена относились к буровым с подозрением, а иногда — с открытой враждебностью. Рейнольдс бурил, находил следы нефти, но не находил того, что нужно: устойчивого промышленного потока. Скважина за скважиной давала разочарование. Деньги уходили, как вода в песок — с той разницей, что вода в пустыне хотя бы нужна на месте.
К 1904 году проект балансировал на краю финансовой пропасти. Д'Арси вложил уже значительную часть своего состояния и не мог продолжать в одиночку. Он пытался привлечь инвесторов — безуспешно. Нефтяной бизнес начала XX века был сосредоточен в Америке, России и Голландской Ост-Индии; Персия казалась экзотической авантюрой с сомнительными перспективами. Лондонский Сити не горел желанием финансировать бурение в горах Загроса.
Легенда о «счастливом открытии» обычно опускает деталь: между знанием о существовании нефти и её промышленной добычей лежат годы методичной, дорогой, физически изнурительной работы. Геология подсказывала направление, но не давала гарантий. Рейнольдс бурил в условиях, которые сегодняшний инженер счёл бы неприемлемыми, — без точных карт подземных структур, без сейсмической разведки, с оборудованием, которое ломалось от жары и пыли.
В 1905 году Д'Арси нашёл партнёра — Burmah Oil Company, шотландскую фирму, добывавшую нефть в Бирме. Burmah Oil согласилась финансировать продолжение разведки, но, разумеется, не из благотворительности. Взамен Д'Арси уступил значительную долю контроля над проектом. По сути, он перестал быть единоличным хозяином концессии, превратившись в младшего партнёра.
Burmah Oil имела собственные резоны. Бирманские месторождения были ограничены, компании нужны были новые источники сырья, а Персия — при всех рисках — обещала масштаб, несопоставимый с бирманскими скважинами. Британское Адмиралтейство, уже начинавшее задумываться о переводе флота с угля на нефть, тоже проявляло интерес, хотя до формальных решений было ещё далеко. Нити тянулись от буровой в горах Загроса к кабинетам Уайтхолла — пока тонкие, но уже заметные.
Рейнольдс продолжал бурить. Команда переместилась южнее, к Месджеде-Солейману — месту, где нефтяные проявления были особенно заметны. Условия работы не стали легче. Рейнольдс конфликтовал с руководством Burmah Oil, которое требовало результатов и грозило прекратить финансирование. К весне 1908 года терпение инвесторов подходило к концу. Существует телеграмма, в которой Рейнольдсу предписывалось свернуть бурение, если результата не будет в ближайшее время. Семь лет работы, сотни тысяч фунтов — и всё это могло закончиться ликвидацией проекта.
26 мая 1908 года, в 4 часа утра, скважина в Месджеде-Солеймане дала нефть. Мощный фонтан ударил на высоту, которая не оставляла сомнений: это не просачивание, не следы — это промышленное месторождение.
Я думаю о том, каково это — семь лет бурить в пустыне, хоронить рабочих, умерших от болезней, получать телеграммы с угрозами закрытия — и в четыре часа утра увидеть, как из земли бьёт чёрный столб. Рейнольдс, при всей своей сдержанности, должен был испытать нечто, для чего у инженеров обычно нет слов.
Открытие в Месджеде-Солеймане стало первым крупным нефтяным месторождением на Ближнем Востоке. Но само по себе оно ничего не решало. Нефть в земле и нефть на рынке — две совершенно разные вещи. Месторождение находилось в сотнях километров от побережья, в гористой местности, без дорог, без порта, без нефтеперерабатывающих мощностей. Чтобы превратить геологическое открытие в работающий бизнес, нужно было построить целую промышленную цепочку с нуля — в стране, где этой цепочки никогда не существовало.
В 1909 году для управления персидскими нефтяными активами была учреждена Anglo-Persian Oil Company (APOC). Д'Арси получил компенсацию в виде акций стоимостью £895 000 — сумму значительную, но несопоставимую с тем, во что превратится компания в следующие десятилетия. Он стал одним из директоров, но реальный контроль перешёл к Burmah Oil и лондонским финансистам. Золотоискатель из Квинсленда сыграл свою роль — роль человека, готового поставить всё на одну карту, — и уступил место корпоративной машине.
Компания немедленно столкнулась с задачей, которая была не менее сложной, чем поиск нефти: доставить её покупателю. Площадку для нефтеперерабатывающего завода выбрали ещё в 1909 году — в Абадане, на острове в устье Шатт-эль-Араба, вблизи Персидского залива; завод вошёл в строй в 1912-м. Абаданский НПЗ стал одним из крупнейших в мире — но его строительство в болотистой, малярийной местности с экстремальными температурами было инженерным подвигом, который заслуживает отдельного рассказа. Трубопровод от месторождений к заводу протянулся через горы и равнины — каждый километр трубы означал решение десятков логистических задач в условиях, где не было ни железной дороги, ни автомобильного сообщения.
APOC в первые годы существования оставалась убыточной. Нефть была, завод строился, но рынок сбыта оставался проблемой. Мировой нефтяной рынок контролировали Standard Oil и Royal Dutch Shell, и новый игрок из Персии не мог рассчитывать на тёплый приём. Компании нужен был крупный и надёжный покупатель — такой, который не стал бы торговаться за каждый баррель.
Покупатель нашёлся — и это был не коммерсант, а государство. В 1913 году Уинстон Черчилль, Первый лорд Адмиралтейства, отстаивал в парламенте перевод Королевского флота с угля на жидкое топливо. Аргументы были военно-техническими: нефть давала кораблям большую скорость, больший радиус действия, более быструю заправку. Корабль на нефти мог дозаправиться в море; угольный корабль требовал захода в порт и многочасовой погрузки. В гонке морских вооружений с Германией это преимущество могло оказаться решающим.
Но у нефти был один недостаток, которого не было у угля: Британия не добывала нефть на своей территории. Уголь лежал в Уэльсе и Йоркшире, его поставки не зависели от иностранных правительств и морских путей. Переход на нефть означал стратегическую зависимость от внешних источников — и Черчилль это прекрасно понимал. Его решение было характерным для имперского мышления: если ресурс находится за пределами метрополии, нужно обеспечить над ним контроль.
17 июня 1914 года британский парламент одобрил законопроект, по которому правительство инвестировало £2,2 миллиона в APOC, получив 51% акций, двух директоров с правом вето в совете компании и двадцатилетний контракт на поставки топлива для флота. 10 августа 1914 года — через шесть дней после вступления Британии в Первую мировую войну — закон получил королевскую санкцию. Грубо говоря, правительство национализировало нефтяную компанию, не называя это национализацией. APOC формально оставалась частной, но контрольный пакет принадлежал Короне, а стратегические решения принимались с оглядкой на Адмиралтейство.
Между открытием нефти и государственным контролем над ней прошло всего шесть лет. Рынок не успел определить судьбу персидской нефти — это сделала война.
Концессия Д'Арси — документ на нескольких страницах, подписанный в 1901 году, — протянула свои последствия через весь XX век. Anglo-Persian Oil Company сменила название на Anglo-Iranian Oil Company, а затем стала одной из компаний-предшественниц BP. Абаданский нефтеперерабатывающий завод к середине века превратился в крупнейший в мире. Персия — теперь Иран — обнаружила, что шестнадцать процентов чистой прибыли, обещанные шаху в 1901 году, выглядят всё менее справедливо по мере того, как нефтяные доходы растут, а иранская доля остаётся скромной.
Одна концессия связала в единый узел вещи, которые обычно изучают по отдельности: геологию осадочных бассейнов Загроса, финансовые механизмы лондонского Сити, инженерные задачи трубопроводного строительства, доктрину морского превосходства Британской империи и вопрос о том, кому принадлежат природные ресурсы суверенного государства. Каждая из этих нитей тянулась в своём направлении, но все они были скручены вместе — и распутать их без потерь оказалось невозможно.
Д'Арси умер в 1917 году, успев увидеть, как его авантюра превратилась в стратегический актив империи, но не дожив до того момента, когда этот актив станет предметом одного из главных геополитических конфликтов столетия. Рейнольдс, нашедший нефть, был уволен из APOC ещё раньше — компания посчитала его слишком независимым и трудным в управлении. Шах Мозаффар ад-Дин, подписавший концессию, умер в 1907 году, за год до того, как его подпись начала приносить реальные деньги. Из трёх главных действующих лиц — инвестора, инженера и монарха — никто не получил того, на что рассчитывал, в том объёме, в каком рассчитывал. Зато последствия их действий оказались масштабнее, чем любой из них мог вообразить, и к середине века вопрос о персидской нефти перестал быть коммерческим — он стал вопросом о том, имеет ли страна право распоряжаться собственными недрами.