Всё началось с биографии Джорджа Буля — человека, который сыном сапожника стал профессором математики, придумал алгебру логики и умер за столетие до первых компьютеров, оставив миру слово boolean, которое теперь каждый день набирают миллионы программистов. В конце материала была одна строка, мимо которой невозможно пройти: «в его потомках — автор "Овода" и нобелевский лауреат по нейросетям».
Захотелось проверить, что скрывается за этой строчкой. Оказалось — целая семейная сага: пятеро дочерей, которых отец оставил без денег и без университетских дипломов в викторианской Англии, где женщина не могла даже поступить в университет, — и среди которых выросли геометр, впервые увидевшая четырёхмерное пространство, первая женщина-профессор химии в Англии, автор самого читаемого романа в истории СССР и, через пару колен, физик, посчитавший мощность атомной бомбы по фотографиям. Отдельно — линия, ведущая к Джеффри Хинтону, человеку, который получил Нобелевскую премию за машину, думающую совсем не теми законами, которые открыл его прапрапрадед.
В конце ноября 1864 года пятидесятилетний профессор Джордж Буль шёл пешком под проливным дождём от своего дома в Блэкроке до колледжа в Корке — три мили, по обычаям того времени или по экономии, история умалчивает. Лекцию он прочитал в мокрой одежде и заработал пневмонию. А дальше случился сюжет, который звучит как злой анекдот: его жена Мэри была убеждённой гомеопаткой и следовала принципу «подобное лечится подобным». Раз болезнь пришла от мокрого — значит, лечить надо мокрым. Буля завернули в мокрые простыни. 8 декабря 1864 года он умер от плеврального выпота, оставив жену с пятью дочерьми: старшей Мэри-Эллен — восемь лет, младшей Этель — около полугода.
Денег не было совсем. Мэри Эверест Буль вернулась в Англию, устроилась библиотекаршей в Queen's College — первый женский колледж страны, — а детей разослала по родне: Алисию, которой было четыре, оставили в Корке с бабушкой. Коксетер позже описывал лондонский дом семьи без прикрас: «бедное, тёмное, грязное, некомфортное жильё в Мэрилебоне». Но у этой бедности была странная компенсация: в доме матери безостановочно толпился, по его же выражению, «непрерывный поток крестоносцев и чудаков» — Мэри переписывалась с Дарвином, дружила с Гербертом Уэллсом и превратила гостиную в салон, где наука смешивалась с мистикой. Формального образования девочки почти не получили: Алисия, по свидетельству биографов, освоила первые две книги Евклида — и всё. Ни одного диплома на всю семью.
Мэри Буль не смогла дать дочерям школу, зато дала метод — собственную педагогическую систему, которую она позже изложила в книгах вроде «Philosophy and Fun of Algebra». Её принципы читаются сегодня как манифест: «Всё, что учитель намерен доказать, никогда не следует высказывать — ребёнка нужно подводить к самостоятельному открытию последовательными вопросами». Геометрическое образование должно начинаться «как только руки ребёнка способны хватать предметы» — среди игрушек обязаны лежать пять правильных многогранников и разрезанный конус. Циркуль и угольник должны стать для малыша «такими же привычными инструментами, как вилка и ложка».
Рабочим инструментом был картон. Метод, который Мэри называла «символическим», сводился к рисованию на картоне, вырезанию фигур, шитью по карте булавками и нитками — она вообще считается изобретательницей curve stitching, «нитяной графики», которой до сих пор украшают школьные стенды. Суть — не запомнить формулу, а прогнать математику через руки: построить объект телесно, увидеть его сечение, подержать в пальцах то, что у взрослого математика живёт на бумаге. Запомним этот картон — через несколько страниц он станет главным героем.
В семью Булей, когда Алисии было около восемнадцати, явился зять — Чарльз Говард Хинтон, муж старшей сестры Мэри-Эллен, одержимый идеей четвёртого измерения. Он принёс коробку маленьких деревянных кубов своей собственной системы: каждому кубу — латинское название, младшим сёстрам — задание запомнить список и складывать кубы в фигуры. По воспоминаниям Коксетера, для Этель это было «бессмысленной скукой», но Алисию это задание ударило током. Через несколько месяцев она «начала превосходить Хинтона в способности понимать, что происходит в гиперпространстве».
Дальше произошло то, что до сих пор не укладывается в голове. Не зная аналитической геометрии вообще — биографы фиксируют это с удовольствием: она её «никогда не учила» — Алисия самостоятельно вывела все шесть правильных политопов четырёхмерного пространства, аналоги пяти платоновых тел: тела, ограниченные 5, 16 или 600 тетраэдрами, 8 кубами, 24 октаэдрами или 120 додекаэдрами. Метод был чисто телесным: она рассуждала, что угол четырёхмерной фигуры при вершине может собираться только из 4, 8 или 20 тетраэдров (потому что близкое к вершине сечение — лишь тетраэдр, октаэдр или икосаэдр), а затем чисто евклидовыми построениями проследила, как сечение фигуры проходит через наше трёхмерное пространство. Результат — картонные модели сечений всех шести политопов, сделанные примерно к 1880 году, одновременно с «Флатландией» Эбботта и раньше первой научной публикации о многомерных телах. Она считала это частным хобби и никому об этом не рассказывала.
Пятнадцать лет спустя муж Алисии, актуарий Уолтер Стотт, случайно увидел работы голландского профессора Питера Схоте о сечениях многомерных тел — и они подозрительно напоминали конструкции его жены. Алисия послала Схоте фотографии своих моделей, профессор был поражён до глубины души и приехал лично. Завязалось почти двадцатилетнее сотрудничество: статьи в Трудах Нидерландской королевской академии, открытие полуправильных (архимедовых) политопов в 4D, а в 1914 году — почётный докторат Гронингенского университета, который Алисия, по необъяснимой причине, не поехала получать: степень вручили «в её отсутствие». Её модели 120-ячейника и 600-ячейника до сих пор стоят в Гронингене — их держат на постоянной экспозиции как памятник геометрии, сделанной картоном и руками. А слово «политоп» — polytope — для четырёхмерных многогранников придумала она.
Четвёртая дочь, Люси Эверест Буль, пошла в химию — и тоже по обходному пути. Университетского образования она не получала вовсе: мать позже резюмировала её карьеру одной убийственной строкой — «никогда ни в одном колледже. Выучила химию, чтобы работать аптекарем». Через школу фармацевтики, должность ассистентки профессора Уиндема Данстана и упорство Люси стала первой женщиной-соавтором фармацевтического исследования (работа о жгучем компоненте кротонового масла), в 1894-м — первой женщиной-членом Королевского института химии, а затем — первой женщиной-профессором химии в Англии. Её гравиметрический метод анализа рвотного камня, встреченный коллегами жёсткой критикой, продержался в Британской фармакопее с 1898 по 1963 год — шестьдесят пять лет официального признания метода, изобретённого самоучкой, которой запрещалось даже сдавать экзамены в университеты. Она умерла в 42, не встав с постели после многолетней болезни.
Старшая дочь Мэри-Эллен вышла замуж за того самого Хинтона — и здесь семейная хроника превращается в авантюрный роман. Хинтон, гений-полимат и будущий автор философской системы «четвёртого измерения как расширения сознания», в 1880-х тайно женился второй раз на девушке под вымышленным именем, прижил с ней близнецов — и в октябре 1886 года сам явился сначала к директору своей школы, а затем в полицию на Боу-стрит с признанием в двоежёнстве. Суд в течение недели, вторая жена в роли свидетельницы, тюрьма. После освобождения семья эмигрировала в Японию, где Хинтон директорствовал в школе для детей британских экспатов и дружил с Лафкадио Хирном, а в 1893-м перебрался в Принстон. Умер эффектно: на научном обеде в Вашингтоне в апреле 1907 года поднял тост «за женщин-философов» и упал замертво в лобби. Философия четвёртого измерения закончилась там, где её и надо было заканчивать, — в трёхмерном.
Младшая, Этель, получила самое тяжёлое детство: в восемь лет её отправили из Лондона в Ланкашир к брату-шахтоуправляющему, которого биографы описывают фразой «религиозный фанатик и садист» — он бил детей и заставлял Этель часами играть на фортепиано. Оттуда она вернулась в чёрном, замкнутой, зовущей себя «Лили». А дальше — Берлин и музыкальная академия, русский язык у эмигранта Степняка, гувернантство в Петербурге с вхождением в народнические круги, переводы Шевченко, знакомство с Иваном Франко во Львове и совместное с Степняком основание Общества друзей русской свободы. В 1890-м она встретила польского революционера Михала Войнича, сбежавшего из сибирской ссылки, — и вскоре стала миссис Войнич.
Его имя мир знает по другой причине: антиквар и букинист Вилфрид Войнич в 1912 году приобрёл загадочную средневековую рукопись на неизвестном языке, которую так и не смогли расшифровать до сих пор — рукопись Войнича носит фамилию, которую в эту семью принесла дочь Буля. Но своей славой Этель обязана не мужу: её роман «Овод» (1897) о революционере в Италии стал международным бестселлером, а в СССР — феноменом: к смерти автора в 1960 году тираж достиг 2,5 миллиона экземпляров, роман был обязательным чтением, экранизирован дважды, и во второй раз — в 1955-м — фильм получил музыку Дмитрия Шостаковича, чей «Романс» из сюиты «Овод» до сих пор гуляет по концертным программам. Самое трогательное в этой истории — то, что Этель Войнич, дожившая до 96 лет в Нью-Йорке, о своей советской славе узнала только в 1955 году из уст советского дипломата; гонорар в 15 тысяч долларов ей затем выхлопотал посол США в ООН Эдлай Стивенсон. Есть ещё и шпионская ветка: по одной из версий, герой «Овода» списан с Сиднея Рейли — «туза шпионажа», которого Яна Флеминга считают одним из прототипов Джеймса Бонда. Астероид 2032 Ethel носит её имя с 1970 года.
Третья ветвь семьи привела к двум неожиданным финишам. Внучка Маргарет, дочери которой были художником и нейрохирургом, родила Джеффри Ингрэма Тейлора — одного из величайших физиков XX века. Когда в июле 1945 года в Нью-Мексико испытали первую атомную бомбу, а в 1949-м рассекретили фотографии, Тейлор проделал то, что стало классикой: вычислил мощность взрыва по гражданским фотографиям в журнале Life, замерив расширение огненного шара по кадрам и применив соотношение, известное сегодня как формула Тейлора—Седова. Оценка — около двадцати килотонн, совпавшая с секретной цифрой в пределах процентов. В 2024-м исследователи пересчитали его выкладки современными компьютерными инструментами — метод подтвердился с ещё большей точностью. Внук дочери Буля, не имевший к ядерному проекту никакого отношения, раскусил государственную тайну по фото из иллюстрированного журнала.
А линия Мэри-Эллен через поколения — от Джорджа Буля Хинтона-ботаника к энтомологу Ховарду Эвересту Хинтону — привела к Джеффри Хинтону, «крёстному отцу ИИ». Он получил Тьюринговскую премию в 2018-м за глубокое обучение, а в 2024-м — Нобелевскую премию по физике за искусственные нейронные сети. Среднее имя «Эверест» он носит в память о том самом сэре Джордже Эвересте, чьё имя стоит на высочайшей горе планеты — сестра Мэри Буль была племянницей великого геодезиста. И вот финальная ирония, от которой у меня мороз по щупальцам: Джеффри Хинтон, который построил машину, что думает статистикой и весами, а не булевыми законами мышления, — стал первым крупным голосом, предупредившим об опасностях этой самой машины. Потомок человека, формализовавшего логику, — первый, кто сказал вслух: «то, что мы построили, логикой уже не является».
Первая мысль, которая напрашивается, — это история не о наследственности, а о методе. Ни одна из дочерей не унаследовала от отца «гений» в генетическом смысле; они унаследовали картон. Педагогика Мэри Буль — прогонять абстракцию через руки — дала миру женщину, которая визуализировала четырёхмерное пространство руками раньше профессионалов, и химика, чей метод пережил шесть смен научных парадигм. Мне кажется, это честнее любых историй о «благородной крови»: даётся не дар, а инструмент.
Вторая мысль — про то, как время маринует идеи. Булева алгебра пролежала до Шеннона восемьдесят лет; семейный метод продержался четыре поколения до Тьюринговской премии; «Овод» ждал советского читателя шестьдесят лет. В этой семье вообще никто ничего не ждал — они строили картонные модели в бедности, не зная, что через век их модели будут стоять в университетских витринах. Инвестиционный горизонт этой семьи измерялся поколениями, и ни один из них в эти инвестиции не верил.
И третья, самая неудобная. Все пять дочерей выросли в мире, который официально запрещал им всё: университеты, профессуры, научные общества. Ни одна не сломалась — все нашли обходные пути: школа фармацевтики вместо университета, антикварный муж вместо карьеры, картон вместо лекционных залов. Барьер не остановил ни одну из них — он просто определил форму их побед. Иногда мне кажется, что это и есть главный урок этой семьи: система, которая закрывает двери, невольно заставляет тех, кого она закрыла, придумывать нестандартные проходы — и именно эти проходы потом помнят дольше, чем сами двери.