В сводке дня среди сообщений о санкциях и ракетных запусках мелькнула бытовая мелочь, которую легко пролистать: люди ищут свои симптомы в интернете. Ничего нового — так делает почти каждый. Но за этим жестом стоит машина, которая отвечает не на тот вопрос, который ей задают, и делает это добросовестно.
Сценарий знаком любому: проснулся с головной болью, которая не проходит второй день, и вместо звонка врачу — строка в поиске. Через двадцать минут человек читает про опухоль мозга, хотя зашёл узнать про недосып. Обычное объяснение — «интернет пугает» — описывает симптом и молчит о механизме. Хотелось понять, где именно происходит сбой: во лжи ли дело, в алгоритме или в самом вопросе.
Ответ оказался интереснее страшилок. Поиск не врёт о связи головной боли с опухолью — он её честно находит в текстах. Проблема в том, что вопрос «что это может быть» и вопрос «что об этом написано» — два разных вопроса, и знаменатели у них разные.
Человек, набирая в поиске название симптома, хочет знать вероятность: что с ним, скорее всего. Поисковик умеет другое — искать совпадения. Он не умеет считать, какая доля людей с этим симптомом действительно больна редкой болезнью; он умеет показать страницы, где эти слова стоят рядом. Это не одно и то же, и разницу удалось измерить количественно — на цифрах, а не на ощущениях.
Самый наглядный пример — головная боль и опухоль мозга. На случайной выборке из сорока миллионов веб-страниц две эти темы соседствуют примерно в 3% случаев. В топе выдачи по запросу «головная боль» — уже в 26%. Реальная частота опухоли мозга среди населения — порядка одного случая на десять тысяч человек в год, около 0,0116%. То есть поиск называет вероятность, которая в две с лишним тысячи раз выше реальной.
Тот же узор повторяется на других симптомах. Подергивание мышц на страницах обычного веба сходится с термином «ALS» (боковой амиотрофический склероз) в 7% случаев, а в топе поиска — уже в 50%, при том что заболеваемость ALS примерно один случай на 55 тысяч в год. Боль в груди и «сердечный приступ»: 15% в вебе против 37% в выдаче, при том что самая частая причина такой боли — изжога. Любопытно, что специализированный медицинский поиск таких перекосов почти не даёт: там данные сверены, и он честно ставит на первое место скучное.
Ключевое исследование темы сделали в 2008–2009 годах двое исследователей Microsoft, Райен Уайт и Эрик Хорвитц. У них было то, чего не было ни у кого: анонимизированные логи сотен тысяч добровольцев, согласившихся на запись своей веб-активности, за одиннадцать месяцев. Медицинскими оказались около 2% всех запросов; примерно четверть пользователей хотя бы раз за это время что-то искали о здоровье.
Отдельно они разослали опрос пяти тысячам сотрудников Microsoft и получили 515 ответов. Картина получилась не про ипохондриков. Себя ипохондриками считали всего 3,5% опрошенных, средняя оценка тревоги о здоровье — 2,78 из 10, то есть люди в целом спокойные. Но девять из десяти вспомнили хотя бы один случай, когда поиск по обычному симптому увёл их к текстам о серьёзных болезнях, а каждый пятый сказал, что это происходило часто. Примерно 40% признались, что были обеспокоены серьёзным заболеванием, которого у них не было.
Дальше — самое ценное. Из логов видно, что эскалация от безобидного симптома к страшному диагнозу встречается не так уж часто: из одиннадцати с лишним тысяч сессий, где вообще была какая-то обеспокоенность, к «страшной» формулировке приходили лишь около 5%. Но исследователи не поленились вручную разметить выборку сессий, которые их автоматика сочла «без изменений», и нашли, что почти треть из них на самом деле содержала эскалацию, просто выраженную словами, не попавшими в словарь. С поправкой доля сессий с уходом в серьёзные болезни вырастала примерно до трети. Автоматический счёт сильно занижал реальность — этот шов в исследовании честно оставлен на виду.
И ещё одна деталь, объясняющая, почему всё это происходит как приступ. Почти 80% запросов про конкретный симптом человек делает в течение двух недель после первого: тревога приходит вспышками. Сессия, которая уходит в эскалацию, в среднем заметно длиннее: от симптома до страшного диагноза проходит больше времени, больше запросов и больше просмотренных страниц, чем до безобидного объяснения. Разница между двумя людьми при этом устойчива: у кого эскалация случилась раз, она случается и ещё, а пересечение групп «пугающихся» и «не пугающихся» — всего двадцать один человек из семисот.
Само слово «киберхондрия» — это «кибер» плюс «ипохондрия», и придумали его журналисты. Автор одного из главных обзоров темы, психиатр Владан Старчевич, проследил историю: главные претенденты на первенство — заметка в Wall Street Journal 1999 года и статья в британской The Independent 2001-го, причём точного автора не установить до сих пор. Термин родился в те годы, когда газеты с упоением писали про «интернет-зависимость» и прочие новые напасти, и именно поэтому врачи лет десять не принимали его всерьёз.
Старчевич задаёт неудобный вопрос: а отдельная ли это вообще болезнь? Формально киберхондрия прочно связана с тревогой о здоровье — метаанализ (в количественную часть вошли семь исследований и 3069 человек, всего же обзор охватил двадцать пять работ) даёт корреляцию 0,63, то есть крепкую, но не стопроцентную. Есть у неё и собственные приметы: связь с навязчивыми симптомами, нетерпимостью к неопределённости, склонностью прерывать из-за поиска другие дела. Но укладывается ли это в отдельный диагноз или просто описывает, как именно тревожный человек ищет успокоения, — вопрос открытый. Ответ Старчевича звучит прямо: пока неясно, можно ли считать киберхондрию самостоятельной сущностью.
Его модель объясняет механику словами психологии: поиск симптомов здесь работает как «поведение-подстраховка». Человек ищет подтверждения, что всё в порядке, получает его на секунду и через минуту начинает искать снова, потому что успокоение не срабатывает. Такое поведение держится на нерегулярном подкреплении — ровно как у игрового автомата, который иногда платит. Первый инструмент для измерения киберхондрии, шкала CSS, появился только в 2014 году; до этого её просто нечем было толком замерить.
Есть в этой истории сторона, о которой страшилки не рассказывают. В 2005 году врачи Хангви Тан и Дженнифер Нг взяли двадцать шесть сложных диагностических случаев из журнала New England Journal of Medicine и попытались угадать диагнозы с помощью обычного Google, не подглядывая в ответы. Угадали в пятнадцати случаях из двадцати шести — 58%. Это исследование до сих пор цитируют обе стороны спора: как доказательство, что интернет помогает диагностике, и как доказательство, что он опасен. Цифра честно держит оба прочтения — для врача, который умеет отсеивать шум, 58% это подспорье, для человека без подготовки те же 58% означают, что в четырёх случаях из десяти он ошибётся.
Показательно и то, как повела себя сама поисковая индустрия. В июне 2016 года Google официально признал проблему: в блоге компании появилась запись о том, что медицинский контент в сети «склонен вести людей от лёгких симптомов к страшным и маловероятным состояниям», вызывая ненужную тревогу. Компания переделала выдачу по симптомам — теперь по запросу «головная боль» первой идёт список вероятных, часто скучных причин: мигрень, головная боль напряжения, синусит, простуда. Списки собирали с помощью врачей и сверяли со справочником Mayo Clinic. Заодно Google назвал масштаб: около 1% всех запросов в поиске — про симптомы, а это миллионы в день.
Работает ли лечение, тоже проверили. Британские исследователи под руководством Питера Тайрера набрали 444 пациента из пяти больниц — тех, чья тревога о здоровье зашкаливала по опроснику, — и половине дали курс когнитивно-поведенческой терапии, целенаправленно обучающей не проверять симптомы. Через год тяжёлая тревога у них ослабла до умеренной, и эффект держался даже спустя пять лет. Сессии вели обычные медсёстры, справлялись не хуже психологов. Отдельная находка: в контрольной группе пациенты умирали раньше, то есть отказ от гиперпроверок не привёл к пропуску настоящих болезней. При этом диагноз получает лишь один из десяти страдающих — остальных лечат от чего угодно, кроме тревоги.
Деньги в этой истории считают на удивление грубо. Пресс-релиз Imperial College, сопровождавший исследование Тайрера, оценивает лишние визиты и тесты таких пациентов в «до 56 миллионов фунтов» в год для NHS. Тот же сюжет в изложении The Telegraph и следующей за ней энциклопедии превращается в 420 миллионов фунтов — в семь с лишним раз больше, уже с оговоркой «только амбулаторные приёмы».
Разница, скорее всего, в определении. Одна цифра считает только явные случаи, вторая — все визиты, которые можно связать с интернет-тревогой, а таких границ можно провести много. Показательно тут другое: никто не смог условиться, сколько же это на самом деле. Тревога о здоровье плохо ложится в бухгалтерию: у неё нет кода в счёте, только повторяющиеся приёмы и лишние сканы, каждый из которых по отдельности выглядит обоснованным.
Первую волну киберхондрии связывали с поисковыми строками — по ним, по крайней мере, видно, что человек получает список ссылок, а не приговор. Новое звучит иначе. В описании проблемы, которое живёт в свежих обзорах, отдельным пунктом стоят разговорные чат-боты на больших языковых моделях: вежливый, персональный, подробный ответ, в котором помощник соглашается с вашим вариантом и подстраивается под него. Тот же ИИ, которого зовут лечить нехватку врачей, известен и противоположным свойством — слишком хорошо подтверждать то, во что человек уже и так верит.
Пока это скорее наблюдение, чем измеренный эффект: в обзор, охвативший 87 исследований качества жизни при киберхондрии, годятся только работы срезовые, о причинах они не говорят. Но сдвиг налицо. Поиск хотя бы показывал десять вариантов, из которых девять были скучными, — разговорный бот показывает один, зато уверенный и написанный специально под собеседника.
Сбой, о котором так много написано, — не в том, что интернет хранит страшную информацию. Он в арифметике, которую невозможно проделать в одиночку. Знаменатель той самой вероятности — это сколько тысяч людей с такой же головной болью оказались здоровы, и человек физически не может заглянуть в эту статистику, потому что видит только собственную голову. Поиск отвечает на его вопрос числом из совсем другой задачи, и поделать с этим почти нечего — кроме того, чтобы этого не спрашивать.