Есть в истории холодной войны проекты, которые звучат как сюжет для фильма категории B, — и именно поэтому так трудно отделить в них реальный инженерный расчёт от позднейшего мифа. Project A119 — один из них: план подорвать ядерное устройство на Луне, чтобы вспышку увидели с Земли.
4 октября 1957 года радиолюбители по всему миру поймали сигнал, к которому не были готовы ни Пентагон, ни Белый дом: «бип-бип-бип» советского «Спутника-1». Алюминиевый шар диаметром 58 сантиметров, несущийся по орбите со скоростью около 29 000 км/ч, за одну ночь сделал с американской самоуверенностью то, чего не могли сделать десять лет советской ядерной программы, — он её уничтожил. Дело было даже не в самом спутнике. Дело было в ракете-носителе Р-7, способной забросить полезную нагрузку на орбиту, а значит — теоретически — и боеголовку на Вашингтон. Америка, привыкшая считать себя технологическим лидером, оказалась в позиции догоняющего, и это ощущение порождало решения самого разного калибра — от создания NASA в июле 1958 года до идей, которые сегодня кажутся почти безумными.
Контекст тут важнее, чем кажется. К концу пятидесятых ВВС США были не просто родом войск — они были институцией, которая активно боролась за роль главного игрока в космосе, конкурируя и с армией, и с флотом, и с новорождённым гражданским космическим агентством. У каждого ведомства были свои ракеты, свои лаборатории, свои амбиции. В этом бюрократическом кипятке идея «сделать что-то заметное на Луне» выглядела не фантазией, а инструментом: быстрый, зрелищный ответ Советам, который одновременно закрепил бы за ВВС лидерство в новом пространстве. Именно ВВС в 1958 году заказали исследование, получившее скромное название «A Study of Lunar Research Flights».
Заказ ушёл в Armour Research Foundation — исследовательское подразделение при Иллинойском технологическом институте в Чикаго. Руководителем проекта стал физик Леонард Райффел, человек, который к тому моменту уже работал над задачами, связанными с ядерным оружием, и обладал допуском к секретным материалам. Команда была небольшой — около десяти человек, — и, что любопытно, включала нескольких молодых исследователей, ещё не успевших обрасти послужными списками.
Среди них был Карл Саган — двадцатитрёхлетний аспирант, которому поручили математическое моделирование расширения пылевого облака после взрыва. Задача выглядела так: если ядерное устройство взорвётся на лунной поверхности, какой объём реголита будет выброшен, как быстро облако расширится в вакууме и — ключевой вопрос — будет ли оно видимо с Земли в солнечном свете. Саган тогда был далёк от образа седовласого рассказчика «Космоса»; он был математиком, считавшим дифференциальные уравнения для пылевых частиц в безвоздушном пространстве. Именно его участие, ставшее известным из биографии Сагана, написанной Кеем Дэвидсоном и вышедшей в 1999 году, впоследствии вытащило весь проект из небытия. Ещё одним участником был астроном Джерард Койпер — фигура совсем иного масштаба, уже признанный специалист по планетарной науке, чьё имя сегодня носит пояс Койпера. Его привлекли, по всей видимости, для оценки астрономических последствий взрыва и наблюдательных возможностей.
Меня поражает сам контраст: группа учёных в чикагской лаборатории, некоторые из которых через десятилетие станут звёздами мировой науки, сидит над расчётами ядерного взрыва на Луне — и при этом работа засекречена настолько, что о ней не узнает почти никто на протяжении сорока лет.
Конкретика проекта, насколько её можно восстановить, выглядит так. Рассматривалась доставка на Луну ядерного устройства на базе боеголовки W25 — компактного заряда мощностью 1,7 килотонны. Это примерно одна десятая мощности бомбы, сброшенной на Хиросиму. По меркам ядерных арсеналов конца пятидесятых — совсем небольшой заряд, почти миниатюра. W25 использовалась в неуправляемых ракетах «воздух-воздух» AIR-2 Genie, предназначенных для перехвата советских бомбардировщиков; она была достаточно лёгкой и компактной, чтобы теоретически уместиться в головной части лунной ракеты.
Ключевым элементом замысла была точка подрыва. Команда Райффела пришла к выводу, что взрыв следует произвести на терминаторе — линии, разделяющей освещённую и тёмную стороны Луны. Логика тут чисто оптическая. Взрыв мощностью 1,7 килотонны на открытой солнечной стороне Луны был бы почти незаметен: яркость лунной поверхности сама по себе слишком велика. На полностью тёмной стороне вспышка засияла бы ярко, но пылевое облако осталось бы в тени, а именно облако задумывалось главным зрелищем. А вот на терминаторе, где солнечный свет скользит по поверхности под минимальным углом и контраст между светом и тенью максимален, вспышка и выброс подсвеченной пыли могли бы — в теории — стать различимыми с Земли. Пылевое облако, поднимаясь над тёмной стороной, попадало бы в солнечные лучи и на короткое время стало бы видимым объектом.
Здесь нужна оговорка, которую часто пропускают в популярных пересказах. Гриба на Луне быть не могло: атмосферы нет, а значит, нет и привычного грибовидного облака — ударная волна в вакууме не формирует столб газа. Выброс реголита расширялся бы сферически, быстро рассеиваясь. Однако ради этого невнятного пылевого веера всё и затевалось: команда Райффела считала именно видимость облака с Земли, и позднее он сам резюмировал вывод без двусмысленности — подсвеченное солнцем облако должно было быть различимо с той стороны. Открыт оставался лишь масштаб: телескоп, фотоэкспозиция в секунды или действительно человеческий глаз.
Было бы неточно изображать A119 чистой пропагандистской затеей. Исследовательская программа включала вполне реальные научные вопросы, и команда Райффела относилась к ним серьёзно. Ядерный взрыв на лунной поверхности мог дать информацию, которую в 1958 году было трудно получить иначе. Спектральный анализ выброшенного вещества позволил бы определить минералогический состав верхнего слоя реголита — задолго до того, как первые автоматические станции и тем более астронавты доберутся до лунного грунта. Радиационные эффекты взрыва в безвоздушной среде представляли самостоятельный интерес для физики ядерного оружия. Сейсмические волны от удара — если бы на Луне уже стояли датчики — могли бы рассказать о внутренней структуре спутника.
Но грань между наукой и демонстрацией силы в этом проекте проходила не там, где хотелось бы чистым сердцем учёным. Документы и позднейшие интервью Райффела (он заговорил о проекте публично только в 2000 году, после того как биография Сагана непреднамеренно приоткрыла завесу) показывают, что заказчик — ВВС — был заинтересован прежде всего в зрелищности. Создать событие, которое можно сфотографировать с Земли, которое попадёт на первые полосы газет, которое покажет миру: Америка способна доставить ядерный заряд куда угодно, включая поверхность другого небесного тела. Наука была легитимной оболочкой, но скелетом конструкции оставался геополитический расчёт.
Грубо говоря, перед нами двойная бухгалтерия, характерная для эпохи: одни и те же люди одновременно хотели узнать, из чего сделана Луна, и напугать Хрущёва. Эти мотивы не исключали друг друга — они сосуществовали в одном техническом задании, в одних и тех же отчётах, которых было подготовлено восемь.
В январе 1959 года работа над A119 была остановлена. Ни одна ракета не была построена, ни один заряд не был подготовлен к отправке. Проект не дошёл даже до стадии инженерного проектирования конкретного носителя — он остался на уровне feasibility study, исследования осуществимости. Формальной причины нигде не зафиксировано: сам Райффел позднее честно признавался, что не знает, почему план свернули. Но факторов, толкнувших проект к закрытию, было несколько, и каждый в отдельности мог бы оказаться достаточным.
Первая — риск аварийного возврата. Любая ракета может взорваться на старте или отклониться от курса. Ракета с ядерной боеголовкой, падающая обратно на Землю, — это не просто техническая неудача, это катастрофа, способная сделать непригодной для жизни значительную территорию. К концу пятидесятых надёжность американских ракет-носителей была, мягко говоря, невысокой: программа Vanguard прославилась серией зрелищных аварий на стартовой площадке. Отправлять ядерный заряд на ракете, которая с заметной вероятностью могла не долететь до орбиты, — это был риск, на который даже самые агрессивные сторонники проекта не готовы были пойти.
Вторая причина — радиоактивное загрязнение Луны. Даже при успешной доставке и подрыве продукты ядерного взрыва остались бы на лунной поверхности навсегда — в отсутствие атмосферы и воды ничто не могло бы их «смыть» или рассеять. Для будущих лунных миссий — а о них уже думали — это создавало бы серьёзную проблему. Райффел позднее говорил, что именно этот аргумент был для него лично наиболее весомым.
Третья — политические и этические последствия. Ядерный взрыв на Луне неизбежно вызвал бы международный скандал. Луна — объект, видимый всему человечеству; превращение её в полигон для демонстрации военной мощи могло бы настроить против США даже союзников. Советский Союз получил бы мощнейший пропагандистский козырь: «Американцы взрывают бомбы в космосе, пока мы запускаем спутники и исследуем мирный атом». Парадокс замысла состоял в том, что демонстрация, задуманная для поднятия престижа, с высокой вероятностью привела бы к его обрушению.
Есть ещё один фактор, о котором реже упоминают: к началу 1959 года стало ясно, что у США появляются другие, менее рискованные способы ответить на советский вызов. Программа Mercury набирала обороты, проектировались новые ракеты-носители, и логика «сделать хоть что-нибудь быстро и громко» уступала место более системному подходу к космической гонке.
После закрытия проект ушёл в архивы, а затем — в небытие. В 1987 году восемь отчётов, подготовленных командой Райффела, уничтожил сам институт. Почему именно тогда, спустя почти тридцать лет, — вопрос, на который нет публичного ответа. Возможно, это была стандартная процедура очистки архивов от устаревших секретных документов. Возможно, кто-то решил, что содержание отчётов слишком неудобно для репутации ВВС. В любом случае, когда в 1999 году биограф Сагана упомянул его участие в засекреченном лунном проекте, подтвердить детали было почти не у кого и почти нечем.
Леонард Райффел заговорил в 2000 году — отчасти потому, что считал важным восстановить точную картину, отчасти потому, что журналистские версии уже начали обрастать фантастическими подробностями. Он подтвердил существование проекта, его цели и состав команды. Но документальная база к тому моменту была почти полностью утрачена, и мы зависим от свидетельских показаний — источника, который любой историк воспринимает с осторожностью.
Меня, признаться, не оставляет мысль об иронии: отчёты провозглашены уничтоженными — и тем не менее первый том, «A Study of Lunar Research Flights», подписанный Райффелом и датированный 19 июня 1959 года, до сих пор лежит в открытом доступе. Скан выложен в Национальном архиве безопасности при Университете Джорджтауна и на Wikimedia Commons, и это уже не свидетельские показания, а сам текст: 190 страниц с грифом «UNCLASSIFIED», на обложке — именное дело с номером AD 425380. Уцелел ровно один том из восьми, и ни один из оставшихся семи, по-видимому, не дожил до наших дней. Сам Саган, ещё в молодости, упомянул работу над секретным проектом в заявке на академическую стипендию — что, строго говоря, было нарушением режима секретности. Этот эпизод, всплывший десятилетия спустя, стал одной из нитей, потянув за которую биографы размотали всю историю A119.
25 мая 1961 года президент Джон Кеннеди произнёс перед Конгрессом речь, в которой поставил цель: до конца десятилетия отправить американца на Луну и вернуть его живым. Чуть позже, в сентябре 1962 года, в Университете Райса он добавил фразу, ставшую одной из самых цитируемых в истории космонавтики: «We choose to go to the Moon… not because they are easy, but because they are hard». Между этой речью и закрытием A119 прошло больше трёх лет — крошечный срок по историческим меркам, но за это время американский ответ на советский вызов совершил разворот на сто восемьдесят градусов.
A119 предлагал быстрый символический жест: взорвать, сфотографировать, предъявить. Программа Apollo предлагала нечто принципиально иное — долгий, дорогой, технически беспрецедентный проект, который сам по себе становился доказательством превосходства. Оба варианта были ответами на один и тот же стимул — ощущение отставания после «Спутника». Но они принадлежали к разным моделям мышления. Первый — к логике военной демонстрации, где важен эффект устрашения. Второй — к логике цивилизационного вызова, где важен масштаб достижения.
Было бы слишком просто сказать, что Америка «выбрала правильный путь». В реальности оба пути какое-то время существовали параллельно, конкурировали за ресурсы и внимание, и победа одного над другим не была предопределена. Если бы советские успехи в космосе продолжались с той же скоростью, если бы давление на Белый дом было сильнее, если бы ракеты были надёжнее, — кто знает, не оказался бы A119 не исследованием осуществимости, а реальным техническим заданием. История Project A119 ценна именно тем, что показывает развилку: момент, когда будущее ещё не определилось и на столе лежали чертежи совершенно разных ответов — от килотонной вспышки на терминаторе до следов ботинок в лунной пыли.
Семь из восьми отчётов мы, скорее всего, никогда не прочитаем: уцелел лишь первый том, и дошёл он до нас благодаря счастливой случайности — сохранившемуся скану, выложенному в открытый доступ. Но и этого хватает — плюс обрывки воспоминаний, несколько подтверждённых имён, логика расчётов, — чтобы понять: расстояние между ядерным фейерверком и «маленьким шагом для человека» было куда короче, чем принято думать.